ГЛАВА 8. Что видно с маяка

Наверху тесно.

Я это знала теоретически — смотровая площадка, узкий периметр, поручень по краю. Но теоретически и с Тимуром — это разные вещи. Он занимает много пространства. Не нарочно — просто такой человек: широкие плечи, медленные движения, и ощущение, что воздух вокруг него чуть плотнее.

Я показываю трещину — вот здесь, по северо-восточному сектору.

Он наклоняется.

Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего лица. Карие глаза, в них — сосредоточенность, только трещина, только работа. Я чувствую его тепло. Не прикосновение — просто тепло, живое, близкое. Ветер трогает его волосы.

Время делает то странное, что оно иногда делает.

Ни один из нас не двигается.

Потом он смотрит на трещину.

— Сезонное расширение. Неглубокая.

— Всё равно нужна герметизация.

— Сделаем.

Мы спускаемся. Семьдесят восемь ступеней вниз — я считаю вполголоса, он молчит за спиной. На сорок второй он говорит:

— Альберт хотел восстановить маяк.

— Знаю. Ты уже говорил.

— Не для навигации. — Пауза. Ещё ступени. — Для людей. Место, куда можно прийти. Он говорил — посёлок умирает, молодёжь уезжает. Думал, если будет место — может, останутся.

— Романтик, — говорю я. Получается мягче, чем хотела.

— Может.

Внизу — пыльная каморка под лестницей. Я замечаю её только сейчас: небольшой ящик, накрытый брезентом. Открываю. Внутри — тетради. Плотные, в твёрдой обложке, потрёпанные по углам.

Дневник.

Первая страница — дата, аккуратная запись: давление, температура воздуха, температура воды, направление ветра. Потом — снова. И снова. Страница за страницей — метеонаблюдения, сухие цифры, профессиональные пометки гидрографа.

Но между записями — рисунки.

Маяк в шторм: башня едва видна сквозь косые штрихи дождя. Маяк на закате: небо в три слоя, свет на камне. Маяк зимой — только контур в белом. Он рисовал его снова и снова, в разное время суток, в разную погоду, как будто искал что-то, что никак не давалось.

Последняя страница.

Не метеорология. Рисунок: девочка в косичках стоит на снегу, голова запрокинута вверх, рот открыт — ловит снежинки. Под рисунком — подпись:

«Маринка, 5 лет, первый снег».

У меня перехватывает в горле.

Пять лет. Я не помню этого момента. Но он помнил. Нарисовал по памяти — без фотографии, просто по тому, как держал в голове. Запрокинутая голова. Открытый рот. Первый снег.

Я закрываю тетрадь.

Тимур стоит рядом — я не слышала, как он подошёл.

— Он рисовал хорошо, — говорит он тихо.

— Я не знала, что он вообще рисовал.

Пауза. Длинная, как все его паузы.

— Он говорил: наблюдать — значит любить. Гидрограф по сути своей наблюдатель. Смотришь на воду достаточно долго — начинаешь понимать её характер.

Я смотрю на тетрадь у себя в руках.

— Наверное, хотел, чтобы его свет кому-то пригодился, — говорит он.

Долгая пауза. Ветер снаружи. Я смотрю на него — он смотрит куда-то в сторону, в стену, в никуда.

Он говорит не только об Альберте.

Я это понимаю — медленно, как приходит прилив. И не знаю, что делать с этим пониманием. Кладу тетрадь в сумку. Иду к выходу.

— Спасибо, — говорю я у двери.

— За что?

— За то, что поднялся.

Он молчит. Я выхожу на ветер.

За спиной — его шаги. Медленные, негромкие. Как всегда.