ГЛАВА 7. Ступени

Я принимаю решение на следующее утро.

Не продавать.

Не навсегда — пока. Просто я встаю, смотрю в окно на маяк, на скалы, на серое небо с розовой полосой у горизонта — это, как я уже выяснила, и есть арктический рассвет, четыре оттенка серого и одна случайная полоска цвета — и понимаю, что не могу. Не сейчас. Не пока коробка с письмами стоит на столе и я не дочитала их все.

Не пока не разобралась, кем он был.

Звоню нотариусу. Говорю, что срок рассмотрения мне нужен больше. Он не удивляется. Меняю обратный билет.

Потом составляю новый список.

Список другой — не «что сломано», а «что сделать в первую очередь». Крыша — самое срочное. Потом электрика. Потом полы. Потом всё остальное.

Мне нужен тот, кто умеет делать руками то, что я умею делать на бумаге.

Я иду к Тимуру.

Он живёт в двух домах от церкви — небольшой, крепкий дом, не яркий, но ухоженный. Двор аккуратный: верстак под навесом, сложенные доски, лодочный мотор в разобранном виде на деревянном настиле. Дверь открыта.

Стучу в косяк.

Он выходит из глубины дома с каким-то инструментом в руках — смотрит на меня, потом на инструмент, кладёт на верстак.

— Мне нужен мастер, — говорю я. — Официально. С оплатой.

— Я уже помогаю.

— Это не то. Ты помогаешь — потому что знал отца, потому что так принято здесь, потому что кровля. Я хочу нанять тебя. Смета, сроки, деньги.

Пауза. Он смотрит на меня внимательно — так, как смотрит всегда: без спешки, будто у него есть всё время в мире.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я не буду брать деньги.

— Это моё дело.

— Нет, — повторяет он. — Я не для Альберта делал за деньги. И для тебя — не буду.

Что-то тёплое поднимается изнутри — но я его придавливаю. Потому что это неудобно. Потому что я не умею принимать помощь без расчётов, без баланса, без понятия «кто кому что должен».

— Я не благотворительный проект, — говорю я.

Он медленно поднимает взгляд.

— Я знаю.

— Тогда объясни логику.

— Альберт был моим другом, — говорит он просто. — Это его дом. Это его дочь. Логика именно такая.

Я хочу возразить — у меня уже есть готовый аргумент, чёткий, рациональный, про профессиональные границы и про то, что дружба отца не распространяется на обязательства перед его детьми. Но он уже идёт к верстаку. Берёт инструмент обратно. Говорит, не оборачиваясь:

— Завтра с утра займёмся полами в спальне. Там доски подгнили с одного края.

Я стою.

— Хорошо, — говорю я. — Но я работаю рядом. Не смотрю — работаю.

Он смотрит на меня через плечо. Кажется, там что-то похожее на одобрение — мимолётное, почти незаметное. Или мне кажется.

— Хорошо.

Работаем с раннего утра.

Он разбирает подгнивший участок пола — аккуратно, без лишних разрушений, помечает, что можно оставить, что нет. Я записываю. Потом он объясняет крепление новых досок — подводит, показывает. Даёт мне шуруповёрт.

— Вот здесь, — говорит он. Его руки поверх моих рук — одну секунду, только чтобы поставить угол. — Держишь вот так. Не давишь сверху — ведёшь. Понимаешь разницу?

— Давление против направления.

— Да.

Его ладони — тёплые, большие, с мозолями вдоль пальцев. Одна секунда — и он уже убрал руки, отошёл к следующей доске. Я держу шуруповёрт и несколько мгновений просто дышу.

Работаем до пяти вечера. К этому времени треть пола обновлена, пыли по колено, у меня ноют плечи и сломан один ноготь. Я чувствую себя совершенно нормально.

— Завтра остальное, — говорит он, убирая инструменты.

— Я могу продолжить одна. Ты объяснил.

Долгая пауза. Он смотрит на пол, на шуруповёрт в моих руках, снова на меня.

— Могу завтра с девяти.

Я понимаю, что это его способ сказать «нет, не надо одной» — но без слов «нет», без «не справишься», просто: буду в девять. Я почему-то не злюсь.

— В девять, — соглашаюсь я.

Он уходит.

Я привожу кухню в порядок — убираю опилки, мою пол, ставлю чайник. Потом выхожу на крыльцо с кружкой.

На ступени стоит пакет.

Небольшой, завёрнутый без претензий — просто газетная бумага, завязанная бечёвкой. Без записки. Я разворачиваю.

Внутри — пара толстых шерстяных носков. Тёмно-синих, грубой вязки. И банка с вареньем из морошки — янтарным, густым, без этикетки.

Жека. Или — нет.

Жека подписывает всё. Жека вообще не может не подписать — он бы добавил три восклицательных знака и нарисовал пчелу на крышке.

Я держу носки в руках.

«Я не хочу этого», — думаю я. — «Я не хочу мужчину, который замечает, что я дрожу, и приносит носки. Потому что потом он уйдёт, и останутся только носки и пустая банка из-под мёда, и я буду сидеть на этих ступеньках и реветь».

Я надеваю носки.

Они тёплые и немного велики. Сижу на крыльце, пью чай, смотрю на темнеющее небо. Где-то далеко — маяк. Не светит, не работает. Просто стоит.

Просто здесь.

Завтра в девять — полы.

А пока — носки, чай, небо.

И что-то в груди, тихое и нежелательное, которое я категорически отказываюсь называть по имени.