ГЛАВА 9. Карта шрамов

Причал старый — доски серые, в трещинах, пропитанные морем насквозь. Мы сидим, свесив ноги над водой. Внизу — тёмная вода, холодная уже по-осеннему, плещет о сваи негромко и ровно.

Я не знаю, как это началось. Просто шли мимо, он остановился, сел. Я — рядом.

Молчали минут десять. Это его формат — молчать, пока не скажется само.

— Кирилл был журналистом, — говорю я вдруг. Ровным голосом, без вступления. — Яркий такой. Умел входить в любую комнату — и через минуту все уже смотрели на него. Я думала, это сила. Оказалось, просто потребность в аудитории.

Тимур слушает. Не поворачивается, смотрит на воду. Но я чувствую — слышит каждое слово.

— Пять лет. Два выкидыша. — Я произношу это без интонации, как читаю чужой список. — Первый — на двенадцатой неделе. Второй — на восьмой. После второго я лежала дома одна, он был в командировке, и я считала трещины на потолке. Их было семнадцать. Я до сих пор помню.

Вода плещет. Чайка кричит где-то справа.

— Потом оказалось, что командировка была командировкой только отчасти. Его коллега, редактор отдела культуры. Красивая женщина. Я её видела на корпоративе — думала, он просто восхищается профессионально.

Я замолкаю.

Тимур молчит. Не произносит «бывает» или «ты всё правильно сделала» или «он идиот». Просто сидит рядом — тихо, как стена, у которой можно опереться.

— Ты не обязана была мне это рассказывать, — говорит он.

— Знаю. Но хотела.

Пауза.

— Почему?

Я смотрю на воду. Думаю честно — не ищу красивый ответ.

— Наверное, потому что ты не пытаешься это починить.

Он чуть поворачивает голову.

— Я пытаюсь починить всё.

— Не это. Ты не пытаешься починить меня. Большинство людей — сразу начинают. Советуют, объясняют, переформулируют. Ты просто сидишь.

Долгое молчание. Вода внизу — тёмная, ровная. Ветер стих, и в этом штиле — что-то обнажённое, уязвимое.

Его рука лежит на досках рядом с моей рукой. Не касается — просто рядом. Так близко, что я чувствую его тепло сквозь воздух.

— У меня была дочь, — говорит он. Медленно, как будто каждое слово поднимает со дна. — Есть. Алиса. Ей десять. Она живёт с матерью в Петербурге.

Я не перебиваю.

— Когда Светлана ушла, я не стал бороться за опеку. Решил — у неё будет стабильная жизнь. Новый муж, квартира, школа рядом. Правильное решение. — Пауза. — Я до сих пор не знаю, правильное или нет.

— Видишь её?

— Раз в два-три месяца. — Коротко, как отрубил. — Каждый раз, когда она уезжает обратно — что-то уменьшается.

Я смотрю на его профиль. Резкий, неподвижный, смотрит на воду. Мозоли на руках. Мелкие шрамы по костяшкам — следы чужих поломок, которые он чинил.

— Ты не пытаешься починить себя, — говорю я тихо.

Он молчит.

— Тимур.

— Да.

— Твой мизинец касается моего мизинца.

Пауза — длинная, как полярная ночь.

— Знаю.

Я не отдёргиваю руку.

Мы сидим так долго — пока не темнеет небо над морем и не начинает подмораживать снизу, от воды. Никто не говорит «пора». Просто в какой-то момент он встаёт, протягивает мне руку — помочь подняться. Я беру.

Его ладонь горячая, сухая, тяжёлая.

Он отпускает сразу, как только я встаю. Но я ещё несколько секунд чувствую это тепло в своих пальцах.

Мы идём обратно в посёлок молча. Рядом. Не касаясь.

Солёный ветер — в лицо.