ГЛАВА 4. Треска и кофе

Кафе называется «Треска и кофе».

Я нахожу его по запаху — жареная рыба, кардамон, свежая выпечка — и по звуку: из приоткрытой двери вырывается что-то живое, разговорное, не тихое. Внутри тепло, низкий потолок, четыре стола в клетчатых скатертях. Стены увешаны фотографиями — рыбаки, лодки, какой-то давний праздник на берегу.

Нюра за стойкой. Машет мне, как старой знакомой.

— Садитесь вон туда, у окна теплее, — командует она. — Блины будете?

— Буду, — отвечаю я, хотя не планировала.

Я успеваю сесть, снять куртку и оглядеться, прежде чем за мой стол без приглашения опускается мужчина лет тридцати двух. Рыжий, конопатый до такой степени, что лицо кажется тонированным. Похож на персонажа из сказки, которому вырядили в ватник.

— Жека Гримм, — представляется он. — Сосед. Ну, относительно. Через два дома. Вы Маринина дочка?

— Марина Вернер.

— Знаю, — он кивает, как будто это очевидно. — Альберт Альбертович рассказывал. Значит, приехали продавать?

— Осмотреться, — говорю я осторожно.

— Это одно и то же, но звучит лучше, — соглашается Жека. — Слушайте, вы мёд пробовали? Арктический? У меня пасека. Пчёлы злые, но продуктивные — там такая концентрация пыльцы, что обычные пчёлы с ними рядом — просто мотыльки. Хотите баночку?

— Спасибо, я ещё кофе не выпила.

— Ничего, я потом занесу. Или вы сами зайдёте — я второй дом от церкви, там ещё ульи стоят, не спутаете. Если нужна помощь с чем-нибудь — я в вашем распоряжении. Кроме физического труда, у меня спина.

— Полезный человек.

— Незаменимый, — он соглашается без тени иронии.

Нюра ставит перед нами тарелку со стопкой блинов и маленький кувшинчик с мёдом. Садится напротив — не спрашивает разрешения, просто садится. У неё, кажется, нет концепции «чужой стол».

— Альберт хороший был человек, — говорит она, наливая себе чай. — Не шумный, не городской — настоящий. Лодки чинил, если просили. Детей учил — у него атласы были звёздные, он показывал, как по созвездиям ориентироваться. Бесплатно, просто потому что нравилось.

Я откусываю блин. Горячий, с кисловатинкой.

— Каждый вечер на маяк поднимался, — продолжает Нюра. — Ни разу не пропустил, сколько я его знаю. А маяк не работал — с две тысячи третьего года стоит мёртвый. Я один раз спросила: зачем ходишь? — Она пожимает плечами. — Говорит, привычка. Но я думаю, он кого-то ждал.

Тишина. Жека деликатно намазывает блин мёдом и смотрит в окно.

Я не знаю, что сделать с этим словом — «ждал». Убираю его в тот же склад, где уже лежат невскрытые письма и пыль от рассыпавшихся цветов.

— Ещё чаю? — спрашивает Нюра.

— Да, — говорю я. — Пожалуйста.

Жека начинает рассказывать про своих пчёл — как он уехал из Москвы четыре года назад («просто устал от людей, понимаете? А тут тишина, воздух, никто в мессенджеры не пишет»), как случайно купил улей, как пчёлы оказались главной причиной, по которой он до сих пор здесь. Он говорит быстро, перескакивает, начинает новую мысль, не закончив предыдущую.

Я впервые за несколько дней смеюсь.

Не вежливо — по-настоящему. Когда он рассказывает, как его первый улей упал на соседский огород и пчёлы атаковали грядку с капустой, а потом капуста была «какой-то особенно сладкой, честное слово».

— Пойду ещё одну кружку возьму, — говорю я, поднимаясь.

Выхожу в холодный тамбур, открываю дверь, вдыхаю воздух. Небо чуть расчистилось — первый раз за несколько дней. Видна полоска синего над скалами.

И тут — через дорогу, у ограды чьего-то дома — стоит Тимур.

Рядом с ним — женщина. Молодая, красивая, в ярко-красной куртке. Они о чём-то разговаривают, она жестикулирует, и он — смеётся. Голова откидывается немного назад, левая щека — там ямочка. Маленькая, нелепая, совершенно не вяжущаяся со всем остальным его видом.

Я знаю этого человека три дня.

Это не ревность. Это просто информация к сведению.

Я возвращаюсь внутрь.

— Всё в порядке? — Нюра смотрит на меня.

— Да, — говорю я. — Всё хорошо.

И почти верю.