ГЛАВА 3. Архитектура потерь
Утром я составляю список.
Это помогает. Всегда помогало: когда Кирилл сказал то, что сказал, — я пошла в ванную и переставила все флаконы по росту. Когда подписывала бумаги о разводе — приехала домой и перебрала все рабочие папки. Действие. Порядок. Цифры.
Я хожу по дому с телефоном и диктую заметки.
Крыша — частичная замена, минимум четверть кровли. Полы — циклёвка или замена покрытия. Электрика — полная замена, старая проводка на пределе. Печь — труба под вопросом, нужен специалист. Фундамент — трещины по юго-восточному углу, надо смотреть глубину. Окна — рассохлись, зимой будет тянуть.
К девяти утра список насчитывает семнадцать пунктов.
Я звоню риелтору в Мурманске — номер дал нотариус.
— Каменец? — в трубке короткое молчание, потом что-то похожее на сдавленный смех. — Слушайте, ну... Там же медведи и пенсионеры. Кто купит?
— Дом смотрителя маяка. Объект с историей.
— С историей... — он явно подбирает слова. — Вы понимаете, да, что там инфраструктуры нет, дорога убитая, молодёжь вся уехала? Кому там жить?
Я отключаюсь.
Сижу за кухонным столом. Смотрю в список. Семнадцать пунктов. Если честно считать стоимость работ — это сумма, при которой продажа теряет всякий экономический смысл. Проще снести.
«Проще снести», — думаю я.
И не могу с этой мыслью ничего сделать.
Надеваю куртку и иду на маяк.
Тропинка от дома к башне — четыре километра по скалистому берегу. Я шла её раньше. Или не шла — может, только думала, что шла, потому что тело как-то знает дорогу: вот здесь обойти слева, вот здесь перешагнуть трещину в камне, вот здесь — осторожно, мокро.
Маяк вырастает из скалы — серая гранитная башня, угрюмая и надёжная одновременно. Смотрю на него снизу: метров двадцать пять, не меньше. Дверь — тяжёлая, металлическая — открыта. Внутри тянет сыростью и ржавчиной.
Лестница.
Винтовая, железная, сужающаяся кверху. Ступени скрипят — не от трухлявости, а от усталости. Я иду вверх. Считаю. Привычка — я всегда считаю ступени в незнакомых зданиях. Профессиональное.
Двадцать. Тридцать. Сорок. На пятидесятой — площадка, короткая передышка. Иду дальше. Шестьдесят. Семьдесят.
Семьдесят восемь.
Смотровая площадка.
Я выхожу — и ветер бьёт сразу, плотно, как стена. Вцепляюсь в поручень. Смотрю.
Море. Настоящее, без рамки, без стекла — бесконечное, серо-стальное, с белыми гребнями волн далеко. Скалы внизу — тёмные, облизанные водой. Облака так низко, что кажется, протяни руку — и пальцы войдут в серую мякоть. Где-то слева — посёлок: маленький, горстка крыш.
У меня перехватывает дыхание.
Не от красоты. От чего-то другого — безымянного, из области, где слова заканчиваются. Будто тело помнит это место, хотя разум — нет. Будто я уже стояла здесь однажды и смотрела вот на это море, и кто-то держал меня на руках, чтобы я не упала от ветра.
А потом.
Сначала — сердце ускоряется. Потом — рёбра становятся тесными, как будто грудная клетка уменьшилась на размер. Потом — ладони. Холодеют, немеют, хотя я держу их в карманах. Я знаю это ощущение: оно приходит без предупреждения, всегда в самых неудобных местах.
Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на четыре.
Смотрю на горизонт. Считаю. Не ступени — просто секунды. Одна. Две. Три. Ветер. Соль на губах. Вдох. Четыре.
Постепенно рёбра расходятся обратно.
Я спускаюсь. Считаю вслух, шёпотом. Семьдесят восемь. Семьдесят семь. Семьдесят шесть.
Внизу — под лестницей, в нише, которую почти не видно — стоит жестяная коробка. Тёмно-зелёная, с откидной крышкой. Плотно закрытая.
Я беру её. Тяжелее, чем ожидала. Открываю.
Письма.
Пачки писем, перетянутые шпагатом. Конверты — разные, разных лет, судя по бумаге. Все адресованы одному человеку: Таисия Вернер, Москва.
Моя мать.
Я смотрю на верхний конверт. Дата в левом углу — я не смотрю на неё. Смотрю на почерк: твёрдый, немного угловатый, незнакомый и одновременно — нет.
Ни один конверт не заклеен.
Ни один не отправлен.
Я закрываю коробку. Берю её под мышку. Иду к выходу.
Снаружи ветер утих немного, или это я привыкла. Я стою у подножия маяка, прижимая к себе жестяную коробку с письмами, которые никуда не ушли.
Открывать не буду.
Пока.
