ПРОЛОГ. Свет маяка

В этом воспоминании мне пять лет.

Отец держит меня на руках — его руки большие, тёплые, свитер колючий и пахнет морем и чем-то ещё, что я тогда не умела называть, а сейчас знаю: так пахнет человек, который привык быть один среди воды и ветра.

Мы стоим на смотровой площадке маяка. Внизу — скалы, море, темнота. Ветер такой, что слова разлетаются быстрее, чем их успеваешь расслышать. Но я слышу.

Маяк вращается.

Свет — раз. Темнота. Скалы вспыхивают серебром и гаснут. Море есть — моря нет. Горизонт — тонкая чёрная нить — появляется и пропадает в такт вращению фонаря. Мир мигает, как огромная неисправная лампочка. Мне пять лет, и я ещё не знаю, что когда-нибудь буду бояться темноты между вспышками.

— Видишь? — говорит отец.

Голос у него низкий, немного хрипловатый. Такой голос бывает у людей, которые долго молчат, а когда говорят — выбирают каждое слово.

— Вижу, — отвечаю я. — Это свет.

— Маяк не держит корабли. — Он смотрит не на меня, а куда-то вперёд, туда, где темнота и горизонт. — Он просто говорит: я здесь. Я здесь. Я здесь.

Свет — два. В его лице, пока оно освещено на долю секунды, я вижу что-то, чего тогда не умею читать. Сейчас бы поняла: тоску. Тихую, привычную, как морозный воздух — не замечаешь, пока не начинаешь замерзать.

— А если маяк погаснет? — спрашиваю я.

Пауза.

Долгая. Такая, что в ней умещается всё: скрип механизма, плеск воды о скалы, ветер, мой вопрос, висящий в воздухе без ответа.

Он молчит.

Я не помню, чем заканчивается этот момент. Обрыв — как плёнка, остановленная на середине кадра. Свет, его голос, тепло рук — и пустота там, где должен быть конец.

Может, я придумала это воспоминание.

Может, собрала по кускам — из чьих-то слов, запаха соли, одной фотографии, которую видела однажды: маленькая девочка на руках у высокого мужчины, оба смотрят мимо камеры. Может, отец сказал что-то совсем другое, а я вставила в его рот слова, которые хотела услышать.

Не знаю. Теперь уже не спросишь.

Он умер в марте. Один, в доме смотрителя маяка, в посёлке, которого нет ни на одной нормальной карте. Нотариус отыскал меня через три недели — голос по телефону был виноватым, как у человека, который передаёт что-то неловкое.

«Ваш отец оставил вам имущество».

Не «дорогая Марина». Просто «имущество».

Я не видела его восемнадцать лет. Не была на похоронах — не знала о них. Не знала, где он похоронен, чем болел, один ли был в последние часы. Я не знала о нём почти ничего. Только это воспоминание — настоящее или выдуманное, неважно — про маяк, вращающийся свет и вопрос, который так и не получил ответа.

До этого я два года жила так, как живут после того, как всё рушится разом: работала до потери чувствительности, в декабре подписала бумаги о разводе и поехала домой на такси, не заплакав ни разу, и считала это победой. Спала по четыре часа. Брала всё больше проектов. Говорила себе, что это и есть нормальная жизнь — просто двигаться вперёд, пока не закончится инерция.

А потом пришло письмо от нотариуса.

Маяк не держит корабли.

Он просто говорит: я здесь.

Я еду в Каменец, чтобы продать дом. Подписать бумаги, закрыть эту главу — аккуратно, без лишних эмоций. Я архитектор. Я умею оценивать конструкции без сентиментальности. Старый дом на краю земли — объект недвижимости, который нужно реализовать.

Я говорю себе именно это.

Я почти верю.