ГЛАВА 2. Чужак в чужом доме

Тимур работает так, как будто меня нет.

Не грубо — просто не берёт в расчёт. Снимает фанеру, проверяет петли, осматривает рамы с выражением человека, который делает это в сотый раз и точно знает, что найдёт. Движется по дому уверенно, без раздумий — вот здесь включить воду, вот здесь посмотреть щиток, вот здесь поддеть гвоздодёром с другого угла.

Он двигается по этому дому так, будто бывал здесь чаще меня.

Наверное, так и было.

Я пытаюсь говорить. Спрашиваю про крышу — он отвечает «нужно смотреть». Спрашиваю про отопление — «печь рабочая, но трубу проверить надо». Спрашиваю, давно ли знал отца — долгая пауза, потом: «Давно». Всё. Разговор закончен, он уже идёт к следующему окну.

Это раздражает.

Я стою посреди собственного дома — по документам собственного — и чувствую себя лишней. Мешающей. Как клиент, который пришёл на стройплощадку и норовит попасть под ноги. Я — архитектор, я сама умею ходить по объекту, оценивать конструкции, задавать правильные вопросы. Но здесь что-то не так. Здесь каждый гвоздь, каждая петля, каждая трещина в стене уже кому-то известна — только не мне.

Стук в калитку — громкий, многократный, без предупреждения.

— Открыто! — кричит Тимур из глубины дома, будто это его калитка.

На пороге появляется невысокая крепкая женщина лет шестидесяти. Короткая стрижка, куртка в цвет осеннего неба, в руках — большой пакет. Лицо такое, что сразу понятно: эта женщина знает всё про всех и никогда не будет делать вид, что не знает.

— Нюра Стрижак, — представляется она, не дожидаясь вопроса, и идёт прямо на кухню. — Я тут принесла поесть, потому что в этом доме холодильник пустой с марта, а голодный человек — злой человек. А злой человек принимает неправильные решения.

Она выгружает на стол пирог в фольге, банку с чем-то янтарным, термос.

— Пирог с треской, — поясняет она. — Варенье из морошки. Чай. Садитесь, Марина.

Я собираюсь спросить, откуда она знает моё имя, но потом вспоминаю: маленький посёлок. Она, наверное, знала о моём приезде раньше, чем я сама купила билет.

Тимур заходит в кухню, моет руки под краном, который уже работает — сам же и открыл воду двадцать минут назад, — садится, берёт кусок пирога. Нюра наливает чай. Всё это — привычно, как будто они делали это сотни раз. Потому что, наверное, делали.

— Альберт был хороший человек, — говорит Нюра, не предваряя, без вступления. — Одинокий, но не одинокий, понимаете? К нему весь посёлок ходил. Лодки чинить — это к нему. Ребятня — он учил по звёздам ориентироваться, представляете? Настоящая навигация. У него атласы были, карты. Скучно ему не было, — и она делает паузу. — Просто не с кем было скучать.

Я держу кружку двумя руками. Чай горячий, пахнет чем-то травяным и домашним.

— Он говорил обо мне? — спрашиваю я. Слышу в собственном голосе что-то похожее на равнодушие, которое я специально туда вкладываю.

Нюра смотрит на меня — внимательно, без жалости, но и без жестокости.

— Говорил, — отвечает она. — Много.

Я не знаю, что делать с этим ответом. Откладываю его куда-то в сторону — туда, куда откладываю всё, с чем не умею справляться прямо сейчас. Там уже целый склад.

Нюра уходит через полчаса — столько же неожиданно, сколько появилась. Говорит, что зайдёт завтра, что если нужны простыни, есть запасные, что в магазине бывает рыба по пятницам. Тимур встаёт, кивает ей, идёт заканчивать с последним окном.

Я убираю со стола.

Когда он собирается уходить, я иду следом до двери — поблагодарить, наверное, или уточнить что-то про трубу. Говорю «спасибо». Он кивает — коротко, без лишних слов, берёт ящик.

Уже на тропинке я смотрю ему вслед и замечаю: ступенька на крыльце — та, о которую я споткнулась, когда заходила, — теперь ровная. Он подровнял её. Не спрашивал, не предупреждал. Просто заметил и починил.

Я стою и смотрю на эту ступеньку.

Что-то неудобное шевелится в груди — маленькое, тёплое, нежелательное.

Я иду в дом, закрываю дверь.

Не думаю об этом.