ГЛАВА 3

Ночь. Дети спят, Илья спит, я сижу на кухне с ноутбуком и делаю то, что умею лучше всего: собираю анамнез. Только пациент — не в палате, а в поисковой строке, и симптомы — не аритмия и не давление, а адрес, прайс-лист и отзывы на «Яндекс.Картах».

«Милосердие». Частное учреждение долгосрочного ухода. Москва, Рязанское шоссе, 7-й километр от МКАД. Специализация — деменция, болезнь Альцгеймера, последствия инсульта. Сайт — приличный, с фотографиями, с разделом «Наши специалисты», с отзывами, которые все немного одинаковые, как бывают одинаковы отзывы о местах, куда люди отдают тех, за кем не могут ухаживать сами: благодарность, смешанная с виной.

Прайс я нашла на третьей странице сайта. Одноместная палата — сто двадцать тысяч в месяц. Сто двадцать. Я умножила на двенадцать — миллион четыреста сорок. Умножила на пятнадцать — двадцать один миллион шестьсот. Двадцать один миллион шестьсот тысяч рублей — вот куда ушли деньги, на которые мы могли бы переехать из Текстильщиков, на которые мы могли бы отправить Лёвку в нормальную школу с нормальным английским, на которые я могла бы не работать двенадцатичасовые смены.

Нет. Стоп. Не так. Так — нечестно. Деньги шли на его мать. Живую мать. Которая сидит в кресле и смотрит в окно. Это не измена, не казино, не любовница — это сын, который платит за уход. И я не могу злиться на это. Но могу злиться на то, что он не сказал. Потому что если бы он сказал — мы бы платили вместе. Я бы нашла способ. Я бы пересмотрела бюджет, я бы взяла подработку, я бы — не знаю, что, но я бы это сделала, потому что это — семья, а семья — это когда несёшь вместе, а не когда один несёт и молчит, а второй думает, что нести нечего.

Я сидела и считала. Двадцать один миллион. Квартира в Текстильщиках стоит примерно столько же. Мы могли бы жить иначе — или не могли, потому что «иначе» не существует, существует то, что есть. Но «то, что есть» — построено на том, что я не знала. И это — как обнаружить, что у дома, в котором живёшь, нет фундамента: он стоит — но непонятно, на чём.

Утром я позвонила Зое. Не сразу — сначала отвела детей, сначала доехала до больницы, сначала переоделась, сначала проверила назначения. Потом — перерыв, десять минут, я вышла на лестницу, где курят санитарки, и набрала.

Зоя взяла с третьего гудка.

— Тома? Ты чего в такую рань?

— Десять утра — это не рань.

— Для человека, который работает с одиннадцати — рань. Что случилось?

— Ничего не случилось.

— Тома, ты мне звонишь в рабочее время. Последний раз ты звонила в рабочее время, когда у Маши был ложный круп. Что случилось?

— Зой, я спрошу кое-что. Без контекста. Потом объясню.

— Давай.

— Бывает так, что человек врёт не потому что плохой, а потому что… не может остановиться?

— Бывает.

— И что с этим делать?

— Зависит от того, что за враньё.

— Не измена.

— Хуже?

— Не знаю. Другое.

— Тома, ты меня пугаешь.

— Я не хочу пугать. Я хочу понять.

— Понять — что?

— Как человек может жить рядом с тобой, каждый день, завтракать, ложиться спать, помогать дочери клеить жирафов — и при этом нести такое, что ты даже представить не можешь. И молчать. Годами.

— Тома, что он сделал?

— Пока не могу. Скоро. Мне нужно сначала самой разобраться.

Пауза. Я слышала, как Зоя думает — она думает вслух, шуршит, двигает что-то, кашляет.

— Тома, послушай. Я не знаю, что он сделал. Но я знаю тебя: ты сейчас сидишь и анализируешь. Ставишь диагноз. Собираешь данные. И ты будешь собирать данные до тех пор, пока у тебя не появится полная картина, и только тогда ты позволишь себе что-то почувствовать. Правильно?

— Примерно.

— Вот это — твоя проблема. Почувствуй сначала. Данные потом.

— Я не умею в таком порядке.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Я помолчала. Внизу, на первом этаже, хлопнула дверь приёмного. Санитарка рядом затушила сигарету, кивнула мне и ушла.

— Зой.

— Что?

— Ты когда от Виталика уходила — ты знала, что правильно? Или ты просто ушла, а потом решила, что правильно?

— Я ушла, потому что больше не могла. А правильно или нет — я до сих пор не знаю. Галка каждое второе воскресенье ездит к отцу, и я вижу, как она возвращается, и она другая, и мне хочется спросить, что он ей рассказал, но я не спрашиваю, потому что если спрошу — стану той бабой, которая допрашивает ребёнка после визита к папе, а я не хочу быть этой бабой.

— Зой, я не про Виталика.

— Я знаю. Ты про себя. И я тебе говорю: не решай сейчас. Ты ещё не всё знаешь. И когда узнаешь всё — тоже не решай сразу. Ты не хирург, Тома, — тебе не нужно резать за три секунды.

— Я как раз хирург. Кардиолог — но хирург.

— Ну вот. Тогда пойми, где резать, прежде чем резать.

Я засмеялась. Не от радости — от того, что Зоя всегда умела сказать именно то, что нужно, даже когда не знала, о чём речь. Это её талант — слышать музыку, не зная текста.

— Зой, спасибо.

— Не за что. Позвонишь — когда будешь готова.

— Позвоню.

Обед. Столовая. Дэн.

Он сел напротив, как садился каждый день — без разрешения, без «занято?», — и начал есть, и некоторое время мы молчали, и я смотрела на его руки (хирургические, точные, с короткими ногтями и одним шрамом на левом указательном — «мальчишеская глупость, потом расскажу», он обещал рассказать два года назад и не рассказал), и думала о том, что у Дэна руки — открытые. Он не прячет руки под стол, не сцепляет пальцы, не крутит ничего. У Ильи — привычка крутить карандаш, и я раньше думала, что это профессиональное, а теперь думаю, что это нервное.

— Дэн.

— М.

— У тебя отец от чего умер?

Он поднял голову. Не удивился — Дэн вообще редко удивляется, как будто ко всему готов или делает вид.

— Альцгеймер. Я тебе рассказывал, кажется.

— Расскажи ещё раз.

— Зачем?

— Мне нужно.

Он отложил вилку. Посмотрел на меня — внимательно, не как коллега, а как человек, который пытается понять, почему другому человеку нужно услышать про смерть чужого отца за обедом в столовой.

— Ему диагностировали в шестьдесят четыре. Ранний дебют. Мать ухаживала два года, потом не смогла — он перестал её узнавать, стал агрессивным, она физически не справлялась. Мы — я и сестра — нашли место. Пансионат.

— Он долго…?

— Семь лет. Последние три — он не говорил. Не узнавал никого. Лежал. Мать ездила каждую неделю. Я — раз в месяц. Сестра — реже.

— Самое тяжёлое — что?

— Самое тяжёлое — не когда он перестал меня узнавать. Это — ожидаемо, ты готовишься. Самое тяжёлое — когда он иногда узнавал. На секунду. Смотрел — и ты видел, что он — тут, что он — папа, что он понимает. А потом — уходил обратно. Вот этот маятник — тут-не тут, знает-не знает — это хуже, чем если бы он просто ушёл. Потому что ты каждый раз теряешь заново.

Я молчала. Суп остывал. Вокруг — столовая, люди, звон подносов, чья-то ложка упала, кто-то засмеялся. Обычный шум обычного больничного обеда.

— Тамара, ты в порядке?

— Да. Устала.

— Ты всегда говоришь «устала», когда не хочешь отвечать.

— А ты всегда замечаешь.

— Профессиональная деформация.

Мы доели молча. И когда вставали, Дэн сказал — не мне, а в сторону, как будто говорил сам с собой:

— Знаешь, что я понял после отца? Что тайна — это не то, что ты скрываешь от других. Тайна — это то, что ты скрываешь от себя. Другие — переживут. А ты — нет.

Он ушёл. А я стояла с подносом и думала: он сейчас сказал это мне — или про себя?

Вечером — дома. Дети уложены. Илья в душе. Я сижу на кухне с телефоном и набираю адрес «Милосердия» в навигаторе. Смотрю маршрут: Текстильщики, МКАД, Рязанка, промзона. Сорок две минуты на машине. Я не вожу — значит, такси. Значит, будет водитель, который отвезёт и привезёт, и я должна буду объяснить, зачем мне ехать на окраину Москвы в учреждение долгосрочного ухода. Или — не объяснять. Таксисту объяснять не нужно. Таксисту всё равно.

Я стёрла адрес из навигатора. Потом открыла заметки и набрала его заново. Сохранила под именем «Рецепт шарлотки». И подумала, что вот — теперь я тоже прячу. Теперь у меня тоже есть адрес, который не должен попасться на глаза Илье. Мы стали зеркальными: он скрывает, что ездит. Я скрываю, что знаю. И оба делаем вид, что ужинаем макаронами и живём обычной жизнью.

Илья вышел из душа. Заглянул на кухню:

— Ты чего не ложишься?

— Сейчас.

— Маше завтра к девяти, я отвезу.

— Хорошо.

— Тома.

— Что?

— Ничего. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Я сидела и смотрела на экран телефона: «Рецепт шарлотки». И решила — в субботу. В следующую субботу, когда Илья уедет «на объект», я вызову такси и поеду по этому рецепту. И увижу женщину, которую пятнадцать лет считала мёртвой. И тогда — тогда я буду знать всё, что нужно знать, прежде чем спрашивать.

Зоя сказала: «Пойми, где резать.»

Я пойму.