ГЛАВА 3

У школьных ворот

— Лиза Громова. Я тебя сразу узнала.

Кира входит в лифт. Двери закрываются. Зеркальные стены отражают нас обеих, и я смотрю на отражение — она в чёрном кашемире, я в чёрном костюме, две женщины в чёрном в стеклянной коробке.

— Стрельцова, — говорю.

— Ну да. Стрельцова. Я в курсе.

— Вы уже многое знаете.

— Я многое знаю, Лиза. Это моя работа.

Лифт ползёт вниз. Двадцать седьмой. Двадцать шестой. Двадцать пятый.

— Кира Сергеевна.

— Просто Кира.

— Кира. Что вы хотите?

— Поговорить.

— Я не уверена, что мне есть о чём с вами разговаривать.

— Есть. Поверь.

Она нажимает кнопку «минус один». Парковка. Лифт меняет направление, ползёт ниже.

— Лиза. Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?

— А что я сейчас сделала?

— Ты вошла в кабинет к моему брату и пробыла там сорок минут. И сорок минут назад туда же зашла его невеста, дочь олигарха Окуневского. Ты понимаешь, что в ближайшие двое суток у тебя будут проблемы?

— Я и сейчас живу с проблемами, Кира. Перебьюсь.

— Лиза, не строй из себя.

— Кира, я не строю.

Двери открываются. Бетонный пол парковки. Лампочки гудят. Где-то едет машина по пандусу.

Кира выходит первая. Я за ней.

— Идём, поговорим в моей машине.

— Я в чужие машины не сажусь.

— Лиза.

— Я в чужие машины не сажусь, Кира. У меня сын дома. Мне ехать за ним. Говорите здесь.

Она останавливается. Поворачивается ко мне. Лампа над нами мигает.

— Восемь лет назад я тебе ответила с его аккаунта. Ты помнишь.

— Помню. Каждое слово помню.

— Я не жалею, что ответила.

— Я знаю.

— Тёме нужна была стажировка. Ему нужен был старт. Если бы ты тогда выкатила на него ребёнка, он бы вернулся, и его карьера была бы в гробу.

— Кира, у меня самой карьера в гробу. И что?

— Это твой выбор был.

— Это был выбор, который вы за меня сделали. Не мой. Ваш.

— Лиза.

— Что Лиза?

— Я не одна это сделала.

— А кто ещё?

— Мама.

Я моргаю. Кира смотрит мне в лицо, и впервые за этот разговор у неё не охотничьи глаза, а уставшие. Серые, как у всех Северовых.

— Мама.

— Да. Мама с Тулы. Та, которая сейчас в Сокольниках. Она тогда позвонила мне в офис и сказала: «Кира, у Тёмы какая-то баба беременная, не дай ему испортить себе жизнь». Я ей ответила: «Поняла». И сделала.

— А мама знала, что там ребёнок?

— Знала.

— А Артём не знал.

— А Артём не знал.

— И сейчас не знает?

— А сейчас не знает. Я ему тогда сказала, что какая-то Лиза приходила и просила денег. Я сказала, что я её послала. Тёма мне поверил, потому что мы все ему говорили, что ты к нему за деньгами цеплялась.

— Кира.

— Что Кира?

— Я тебя сейчас придушу.

— Не придушишь. У меня охрана внизу пасётся.

— Мне всё равно.

— Лиза, остынь. Я тебе говорю это не из жалости. Я тебе это говорю, потому что вижу, что у тебя, в отличие от меня, есть какие-то остатки совести. И я тебе предлагаю — забери деньги, уезжай, не мешай ему жениться на Окуневской, и через год Окуневский пристроит к холдингу ещё восемьсот миллионов. Ясно?

— Кира.

— Ясно?

— Идите вы все к чёрту, Кира. Ты, мама в Сокольниках, и Окуневский с восемьсот миллионами. У меня нет работы и у меня нет денег. И если у меня будет выбор между Калугой за пятьсот тысяч и Москвой со своим сыном, я выберу Москву. Без вашего согласия.

— Лиза, мы тебе работу не дадим.

— Уже знаю.

— Мы тебя из индустрии вычистим.

— И с этим тоже как-нибудь разберусь.

— А ты упрямая.

— Я мать, Кира. Я не упрямая, я мать. Это разные вещи.

Кира выдыхает. Лезет в сумку. Достаёт чековую книжку. Прямо в подвальной парковке достаёт чековую книжку, как в фильме конца девяностых. И ручку.

— Лиза. Последний раз. Назови сумму.

— Кира.

— Любую. Я тебе сейчас выпишу любую.

— Кира, я тебе один раз говорю. Если ты ещё раз ко мне или к моему сыну подойдёшь, я иду в полицию с архивом переписки. У меня всё сохранено. Письмо от Киры с аккаунта Артёма Северова. Дата, время, отправитель Москва, адресат Лиза Громова, текст. И заявление: преследование, давление, угрозы. И дальше пресса, и дальше суд. Понятно?

Кира смотрит на меня. Долго. Молчит.

— Я тебя недооценила.

— Это я вижу.

Сзади открываются двери лифта. В парковку выходит Артём. Без пиджака. Идёт быстрым шагом.

— Кира. Ты что тут делаешь?

— Разговариваю.

— О чём?

— О погоде, Тёма. О чём ещё с твоими стилистами разговаривать.

Артём останавливается. Смотрит на чековую книжку у неё в руке. На ручку. Лицо у него меняется. Я никогда не видела у него такого лица.

— Кира. Дай.

— Что дать?

— Книжку. Дай.

Он протягивает руку. Кира убирает книжку обратно в сумку.

— Тёма. Не позорься.

— Кира, ты что сейчас сделала?

— Я ничего ещё не сделала. Я предложила. Отказались. Тема закрыта.

— Тема не закрыта.

— Тёма, дай Лизе уехать. У неё ребёнок дома.

— У неё ребёнок дома, который, возможно, мой ребёнок.

Кира молчит. Я молчу. Артём смотрит на сестру.

— Кира. Восемь лет назад ты мне говорила, что Лиза приходила за деньгами. Это правда?

— Тёма, не сейчас.

— Это правда?

— Тёма.

— ЭТО ПРАВДА?!

Голос разносится по парковке. Где-то в углу кричит автосигнализация. Я вздрагиваю. Кира — нет.

— Нет, Тёма. Это была не совсем правда.

— А что было совсем?

— Тёма, мы с тобой не на парковке это обсуждаем. Поехали домой.

— Кира, ты мне восемь лет назад наврала.

— Я тебя защищала.

— От кого?

— От себя самого.

Артём смотрит на меня. Я смотрю на Артёма. Между нами стоит Кира, и я вижу на её лице — впервые — что-то, похожее на стыд. Не сильно похожее. Но похожее.

Артём поворачивается ко мне:

— Лиза. Прости.

— Артём Сергеевич. Я уже всё сказала. До свидания.

— Лиза, постой.

— Не стою.

Я разворачиваюсь, иду к выходу из парковки. Слышу, как сзади Артём начинает на сестру. На полном голосе. Слов я не разбираю, я уже на улице. Свежий воздух. Ноябрь. Промозгло. Машина Жанны под фонарём.

* * *

Жанна сидит за рулём, курит в открытое окно. Видит меня, выкидывает окурок, заводит мотор.

— Ну?

— Поехали.

— Куда?

— Домой.

— Просто домой?

— Просто домой, Жан.

Она едет молча. Я смотрю в окно. Москва течёт мимо. Реклама, фары, переходы.

— Лиза.

— А.

— Ты как?

— Никак.

— Это плохо.

— Не плохо. Никак.

Она кивает. Молчит ещё минут десять. Потом:

— Жанна знает, что у тебя в студии было?

— Жанна — это ты. Ты в третьем лице о себе говоришь?

— Иногда. Когда волнуюсь.

— У меня в студии была сцена. У меня в кабинете была вторая сцена. У меня в лифте была третья сцена. И у меня в парковке была четвёртая. Хватит на сегодня?

— Хватит.

— А ещё мне кто-то предложил пятьсот тысяч рублей за то, чтобы я уехала в Калугу.

— Кто?

— Сестра.

— Бля.

— Бля.

— Ты согласилась?

— Жан.

— Шучу. Но цифра приличная.

— Пошла она нахуй с этой цифрой. И с её Калугой.

— Согласна.

— И ещё одно мне сегодня сказали.

— Что?

— Что Окуневский нас по индустрии пустит на дрова. Меня и тех, кто со мной.

— Подожди.

— Что подожди?

Жанна притормаживает у светофора. Поворачивается ко мне.

— Стрелка. У меня в этой индустрии тридцать съёмок в год. У меня клиенты есть, на которых Окуневский никак не наедет. Журналы покупают мои фотографии. Меня пустить на дрова сложнее, чем кажется.

— Жан, я не хочу, чтобы ты из-за меня в это влезала.

— Лиза, ты не в моей зоне ответственности — ты в моей зоне любви. Это разное.

Я смотрю на неё. Она опять курит, в открытое окно, дым идёт обратно в машину. Светофор зеленеет.

— Жан.

— А.

— Я тебя люблю.

— Тоже мне новость. Поехали уже, кобыла.

* * *

Дом. Я открываю дверь, и из квартиры пахнет пиццей. На кухне Мирон, телевизор, пицца на столе, кружка с чаем.

— Мам!

— Привет, родной.

— Я заказал по твоей карте. Большую с двойным сыром.

— Молодец.

— А ты ела?

— Не ела.

— Ну садись.

Я сажусь. Снимаю пальто прямо на спинку стула. Мирон пододвигает мне коробку. Я беру кусок. Жую. Пицца тёплая, обыкновенная, с курицей и грибами. На вкус как обычная еда. Это хорошо. Мне сейчас нужна обычная еда.

— Мам.

— М?

— Ты опять зелёная.

— Мирон, я устала.

— Я вижу.

— Ничего особенного.

— Ну ничего так ничего.

Он жуёт. Я жую. Мы молчим. Телевизор работает где-то на фоне, мультики, я не вникаю.

— Мам.

— М?

— А ты на этой работе остаёшься или это разовое?

— Не знаю пока.

— А ты хочешь?

— Не знаю пока.

— Мам, ты опять начала всё «не знаю пока». Это значит, ты в напряге.

— В напряге.

— Из-за работы?

— Из-за людей.

— Ну в работе всегда люди. Ты сама говорила.

— Говорила.

— Ну и всё, переживай молча.

Он смеётся. Я смеюсь. Господи, как у меня хороший ребёнок.

— Мам.

— А.

— Я тебе хотел сказать. У нас завтра в школе родительское собрание. Тебе бумажку дали. У меня в рюкзаке.

— Спасибо, родной.

— И ещё. Меня Гошкина мама звала на дачу в выходные.

— На какую дачу?

— У них в Подмосковье. Там до субботы и до воскресенья.

— Я подумаю.

— Мам, не «подумаю», а «да или нет».

— Мирон, дай маме секунду.

— Не дам. Я завтра должен ответить.

— Тогда «да».

— Сразу бы так.

— Только если ты обещаешь не ездить там по льду на велосипеде.

— Мам, мне семь, я не идиот.

— Семь — самый идиотский возраст у мальчиков.

— Это ты так шутишь?

— Это я так знаю.

В этот момент звонит телефон. Я смотрю на экран.

Артём Северов.

Откуда у него мой номер.

Понятно откуда. Он же главный, я же подписала бумаги в утре, у них в базе всё.

— Ешь, — говорю Мирону. — Я в ванную.

Беру телефон, иду в ванную, закрываю дверь, включаю воду в кране.

— Слушаю.

— Лиза.

— Артём Сергеевич.

— Мне надо тебя видеть.

— Уже видели.

— Лиза, я не про работу.

— Я и не про работу.

— Я хочу видеть его.

Тишина.

Вода льётся в раковину. В трубе шумит.

— Артём. Я сказала, нет.

— Лиза.

— Артём. Послушай меня внимательно. У меня в кухне сидит ребёнок, который не знает, что у него где-то есть отец, потому что я ему сказала, что отец умер. У него в жизни уже был один папа, который правда умер, и он его правда оплакал. У него больше нет ресурса, понимаешь? Ноль.

— Лиза, ему семь лет. Это не возраст для непробиваемых решений.

— Это возраст, в котором его трогать нельзя.

— Лиза.

— Артём, нет.

— Я приеду завтра.

— Не приедешь.

— Приеду.

— Если ты приедешь, я с ним уеду. К матери. В деревню. И ты меня там не найдёшь.

— Найду.

— Найдёшь, не найдёшь. Это второй вопрос. Первый: я не хочу, чтобы ты с ним сталкивался без моего согласия. Тебе это понятно?

— Понятно.

— Согласия нет.

— Будет.

— Не будет.

Он молчит несколько секунд. Я слышу, как у него на фоне тоже работает вода. Душ или раковина — не разобрать. Потом:

— Лиза. Я тебя в течение восьми лет искал. Ты не отвечала. Я думал, что ты меня послала. И вот выяснилось, что ты меня не посылала, что меня послали за тебя, и теперь ты меня действительно посылаешь, но уже за другое. Ты мне веришь сейчас?

— Не знаю.

— Не знаешь. Хорошо. Тогда так. Я не буду к тебе домой приезжать. Не буду к ребёнку подходить без твоего согласия. Не буду тебя выслеживать. Я тебя только прошу — встретимся ещё раз. Без Влады, без Киры, без работы. Просто я и ты. И ты мне расскажешь то, что я хочу услышать.

— А если я не хочу рассказывать?

— Тогда скажешь, что не хочешь, и мы разойдёмся.

— Артём, я тебе не верю.

— А ты попробуй.

— Я не хочу пробовать.

— Лиза, я тебя прошу. Один раз я тебя прошу. Дай мне с ним познакомиться. Не как с отцом. Как с любым взрослым. Просто увидеть.

— Артём.

— Лиза.

— Артём, отъебись.

Я нажимаю отбой. Кладу телефон на полочку у раковины.

Стою в ванной. Смотрю в зеркало.

В дверь стучат:

— Мам? Ты в порядке?

— В порядке.

— Точно?

— Точно. Сейчас выйду.

Открываю дверь. Мирон стоит с куском пиццы в руке.

— Мам. У тебя руки дрожат.

— Не дрожат.

— Дрожат.

Я смотрю на свои руки. Мирон прав. Прячу за спину.

— Это после съёмки. Я сегодня двенадцать часов на ногах.

— Понятно. Иди ложись. Я посуду помою.

— Мирон.

— Что?

— Ты у меня самый лучший.

— Я знаю.

* * *

Утром мы едем в школу. Как всегда.

— Мам, у меня сегодня контрольная.

— По какой?

— По русскому.

— Ты учил?

— Учил. Но всё равно посыплюсь.

— Не посыплешься.

— Посыплюсь.

— Мирон, я в тебе уверена.

— А я нет.

— А у меня хватит уверенности на нас двоих.

Он молчит. Смотрит в окно. Утро серое, пасмурное, на Тверской стоят пробки.

— Мам.

— А.

— А ты вчера почему не спала?

— Кто тебе сказал, что я не спала?

— Я в туалет ходил в три часа. У тебя на кухне свет горел.

— У меня были мысли.

— Какие?

— Рабочие.

— Снова не знаю?

— Снова не знаю.

— Угу.

Доезжаем до школы. Я довожу его до ворот, целую в макушку, он морщится, но терпит. Бежит по двору, рюкзак прыгает на спине, исчезает за углом школы.

Я разворачиваюсь, иду к машине.

И вижу Артёма.

Он стоит у дальней стены школьного двора, у забора, в чёрном пальто, без шапки. Смотрит туда, куда только что убежал Мирон. Не на меня. На угол, за которым исчез ребёнок.

Я останавливаюсь.

Стою. Считаю секунды. Один, два, три, четыре, пять.

Иду к нему. Медленно. Каждый шаг — отдельное усилие.

Он поворачивает голову. Видит меня.

И я понимаю по его лицу, что он успел рассмотреть. Ровно секунды. Ровно достаточно.

— Артём.

— Лиза.

— Я тебе вчера сказала.

— Ты вчера сказала «не приезжай к тебе домой». Я не приехал к тебе домой. Я приехал к школе.

— Это софистика.

— Это формальное соблюдение твоего запрета.

— Артём, иди отсюда. Сейчас. Пока я не вызвала охрану школы.

— Лиза.

— Сейчас, Артём.

Он смотрит мне в лицо. Долго. Потом коротко, ровно:

— Он мой.

Я молчу.

— Он мой, Лиза.

— Артём.

— Я его одну секунду видел. Со спины. Через двор. И я его узнал.

— Узнал откуда?

— Я фотографий своих в семь лет в маминой квартире насмотрелся за тридцать шесть лет. Не перепутаешь.

Я смотрю на него. Смотрю в его лицо, на котором впервые за два дня нет ни маски, ни костюма, ни главного редактора. Стоит человек, который только что увидел сына и понял, что это сын.

— Артём.

— А?

— Уезжай.

— Лиза.

— Я тебя прошу.

— Я уеду. Сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала. Я никуда от него не денусь.

— Понятно.

— Понятно?

— Понятно.

Он разворачивается, идёт к чёрной машине у тротуара, открывает дверь. Перед тем, как сесть, смотрит на меня ещё раз. Кивает. Захлопывает дверь.

Машина уезжает.

Я стою у школьного двора. Одна.

— КОНЕЦ ГЛАВЫ 3 —