ПРОЛОГ

Восемь лет назад

— Останься.

Я говорю это в его шею, в кожу, в запах. Он молчит и держит меня так, что слышно сердце — его, моё, общее. У окна горит лампа, на полу разбросаны его вещи: чемодан зияет ртом, рубашки скомканы, ремень свернулся змеёй. На столе остыл чай в двух кружках. Один с моей помадой по краю.

— Лиза.

— Что Лиза?! Восемь месяцев, Артём! Ты знаешь, что такое восемь месяцев?

— Полтора года. Не восемь.

— ВОСЕМЬ. До первого приезда. Я считала.

Он отстраняет меня, ловит за подбородок. У него глаза цвета жжёного сахара и эта проклятая ямочка на щеке, когда он улыбается криво. Сейчас он не улыбается. Под глазом тёмно. Пять часов на сборы, две недели на нервах, год на подготовку.

— Я вернусь, Громова. Слышишь? В декабре. На все каникулы. Билет уже куплен.

— А до декабря?

— А до декабря ты будешь моя. По телефону, по письмам, как угодно.

— По письмам, блядь.

— Лиз.

— Да Лиз, Лиз. Иди уже. Самолёт.

Он целует меня в лоб, в висок, в губы. Я не отвечаю. Стою столбом, потому что если шевельнусь, развалюсь.

В дверях он оборачивается:

— Я люблю тебя. Слышишь?

Я киваю. Сказать «я тебя тоже» не могу. Слова застряли где-то под рёбрами, и до горла им далеко.

Дверь закрывается. Я сажусь на пол прямо там, где стою, между его носком и его книгой. Беру носок. Прижимаю к лицу. Пахнет им. Идиотка.

* * *

В аэропорт он не разрешил ехать. Сказал: «не хочу видеть, как ты ревёшь у стойки». Я сижу дома, слежу за рейсом по телефону. Шереметьево. Терминал Д. Готовится. Взлетел. На карте маленький самолётик ползёт через Балтику, через Польшу, через Альпы. К Милану. К другой жизни.

В полночь приходит сообщение: «На месте. Жди. Целую».

Я не отвечаю.

* * *

Через шестнадцать дней я стою в туалете общаги и смотрю на две полоски.

Тест держу двумя пальцами, как чужой. Свет в туалете жёлтый, дешёвый, лицо в зеркале такое же. Двадцать четыре года. Третий курс магистратуры. Стажёрка в маленьком журнале мод, где платят гречкой и обещаниями.

И две полоски.

Жанна стоит за дверью. Она же меня сюда и притащила, она же тест и купила. Она же сейчас и спросит тем своим голосом, от которого хочется одновременно матерно посылать и обнимать.

— Ну что там, Стрелка?

Я открываю дверь. Молча показываю.

— Пиздец, — говорит она. — В хорошем смысле или в плохом?

— В никаком пока. Я не знаю.

— Тогда так. Сегодня я с тобой ночую. Завтра ты ему пишешь. Послезавтра он отвечает, и от его ответа всё зависит. Договорились?

— Договорились.

В комнате я раскладываю ноутбук. Пишу ему. Длинно, на четыре экрана: прости, что вот так, не хотела по почте, но позвонить страшно. Я беременна. Срок маленький. Решай со мной. Я не давлю. Я просто говорю.

Жму отправить. Жду.

Жду час. Два. Сутки.

Двое.

Трое.

На четвёртый день приходит ответ. С его адреса.

«Артём не хочет с тобой общаться. У него своя стажировка, своё будущее, своя жизнь. Не позорься. Решай свои проблемы сама. Кира».

Я перечитываю шесть раз.

— Кира, — говорю в пустую комнату. — Сестра.

Сижу у ноутбука до утра. Не плачу. Слёзы — это для тех, кто ещё надеется.

Жанна приходит в восемь, читает с экрана. Молчит. Потом одно слово:

— Тварь.

— Сестра у него. Старшая.

— Я и говорю — тварь.

Я пробую дозвониться ему вечером. Гудки, гудки, гудки. Сброс. Потом телефон выключен. Потом снова гудки и снова сброс. Пишу ещё раз. На этот раз коротко: «Артём, ответь сам». Молчание.

Хватит, Громова. Хватит.

* * *

Мама приезжает с электрички в шесть утра. Я звоню в полпятого, говорю одно слово: «приезжай». Она приезжает.

Открываю дверь. Она смотрит на моё лицо и всё понимает без слов.

— От него?

— От него.

— Он знает?

— Знает.

— И?

— И ничего, мам. И ничего.

Она садится на табуретку в коридоре, не снимая пальто. Вздыхает. Один раз. Один.

— Лизавета. Слушай меня. Один вопрос. Ты его хочешь?

— Кого?

— Ребёнка. Не его. Ребёнка.

Я думаю секунду. Не дольше.

— Хочу.

— Тогда всё. Тогда никаких больше слёз, никаких писем, никаких «может, передумает». Ты родишь, я помогу. Будем жить. Слышишь?

— Слышу.

— И ещё. Имя ему не его дашь. И фамилию не его. И отчество не его. Понятно?

— Мам.

— ПОНЯТНО?

Я киваю.

Она расстёгивает пальто, идёт на кухню, ставит чайник. Знает, что в этом доме есть только чайник и сухари.

— Чай будешь, дура моя?

— Буду.

Так я и осталась.

* * *

Семь лет вперёд

— Мам, а где мой папа?

Мирону пять. Сидит на полу с конструктором, не смотрит на меня, говорит в башню из деталек. У других в саду папы забирают. А меня никто.

Я подсаживаюсь. Башню он не разрешает трогать.

— Мирон. Папа у тебя был. Он ушёл.

— Куда?

— Очень далеко. Туда, откуда не возвращаются.

— Он умер?

— Да.

Мирон молчит. Кладёт ещё одну деталь сверху. Башня кренится.

— А он любил меня?

— Очень. Очень-очень любил.

Это первое моё враньё ему. Не последнее.

Через два года появится Денис, мой коллега, спокойный, с большими руками, с пристрастием к рыбалке. Он войдёт в нашу жизнь так, как входят в свой дом, без вопросов. Через шесть месяцев они с Мироном будут чинить велосипед в гараже до полуночи. Через год я выйду за него. Год мы проживём вместе — настоящие, тихие, наконец-то.

Потом будет трасса под Тулой. Гололёд. Фура. Лоб в лоб.

Хоронили в закрытом гробу.

Стрельцова. Я теперь Стрельцова. И Мирон Стрельцов. Не Громовы больше.

* * *

— Мам, я взял ключи!

— Стой. Стой, я сказала.

Мирон останавливается в дверях, рюкзак на одном плече, шнурок развязан. Семь лет. Глаза цвета жжёного сахара. Ямочка на щеке, когда улыбается криво. Я вижу его каждое утро. И каждое утро мне нужна секунда, чтобы дышать.

— Что?

— Шнурок.

— А.

Завязывает. Я смотрю на его макушку и думаю: ничего, проживём. Уже семь лет проживаем.

— Мам, а после школы я к Гошке?

— До семи. И позвонить, как придёшь.

— Угу.

— Мирон. Позвонить.

— ДА ПОНЯЛ Я!

Хлопает дверью. Я остаюсь одна посреди кухни с чашкой остывшего чая.

Звонок в дверь.

Жанна. На пороге Жанна, в мужском пальто, с папкой подмышкой, со своим вечным «здорово, кобыла» вместо здрасьте.

— Здорово, кобыла. Чай ставь. У меня для тебя работа.

— Какая?

— Глянец. Большой. Очень большой.

— Жан, я не пойду в глянец, мы это сто раз...

— Стрелка. — Она ставит папку на стол, открывает. — Ты пойдёшь. Потому что они платят за две съёмки твою годовую аренду. Потому что я договорилась, что стилист — ты, и больше никто. Потому что иначе они сдохнут с этой обложкой к среде.

Я смотрю на папку. Логотип «Витрины». Главный женский глянец страны, тираж триста тысяч, светский ад.

— Жан.

— Что Жан?

— Кто заказчик?

Она тычет пальцем в правый верхний угол листа.

— Холдинг «Северов Медиа». Куратор обложки лично главред. У него на этой звезде годовой контракт на сто сорок миллионов. Он лично присутствует. Лично подписывает каждый кадр.

Я смотрю на фамилию.

Северов.

Артём Северов.

— Жан, — говорю медленно. — Дай чай.

— КОНЕЦ ПРОЛОГА —