ГЛАВА 2

Двадцать восьмой этаж

Я смотрю на телефон в руке. На рожицу Мирона. На вибрацию.

Артём смотрит туда же.

— Я подожду, — повторяет он.

Я отворачиваюсь к стене. Принимаю звонок. Прижимаю трубку плотно к уху, чтобы голос Мирона не вылез наружу.

— Да, солнце.

— Мам.

— Что?

— Я после школы голодный.

— Мирон, у тебя в холодильнике суп.

— Суп холодный.

— Грей.

— А пирог когда?

— В субботу. Я тебе обещала.

— Ну точно?

— Точно.

— Точно-точно?

— Мирон, я на работе. Грей суп. И не открывай мне дверь, пока я не вернусь.

— Помню. Я не дурак.

— Знаю, что не дурак. Я люблю тебя.

— И я.

Бросает трубку первый. Эта его манера. Дав, чмок, и в дверь хлопнуть, чтобы я его не догнала с шарфом.

Я опускаю телефон. Поворачиваюсь.

Артём стоит на том же месте. Руки в карманах. Лицо то же. Только желваки на скулах ходят, как маятники.

— Сколько ему?

— Не твоё дело.

— Сколько?

— Семь.

Он закрывает глаза. Открывает.

— От Дениса?

— Да.

Он смотрит на меня так, будто я только что сказала, что земля плоская, а соль сладкая. Не поверил ни на секунду.

— Стрельцова.

— Что Стрельцова?

— Ты врёшь.

— Иди ты на хуй, Северов.

Я говорю это тихо. По-дворовому. Как когда-то говорила в общаге, когда соседка по комнате включала телевизор в час ночи. Артём моргает. Очень медленно моргает.

— Хорошо. Допустим. Допустим, я иду на хуй. Это будет потом. А сейчас ты идёшь в зал. Доделываешь съёмку. После съёмки поднимаешься в мой кабинет. Двадцать восьмой этаж, лифт справа, охрана пропустит.

— Я не поднимусь.

— Поднимешься. Иначе через час я буду у тебя дома.

— Адреса не знаешь.

— Лиза. У меня в холдинге служба безопасности из бывших полковников. Адрес я узнаю за две минуты. Без штрафа за раскрытие персональных данных, потому что мой юрист придумает законную причину.

— Это шантаж.

— Это констатация.

— Артём, у меня семилетний ребёнок. Семилетний. Если ты сейчас вломишься ко мне домой, ты его травмируешь. Ты понимаешь, что это такое?

— Понимаю.

— Точно понимаешь?

— Точно. Поэтому я прошу. Поднимись наверх. Один разговор. И всё.

Я смотрю на него. Я ищу в его лице того, того Артёма, парня с протёртым локтем. Не нахожу. Передо мной стоит мужик в костюме, который привык получать.

— Один разговор.

— Один. Длинный.

— Двадцать восьмой этаж?

— Двадцать восьмой.

— Хорошо.

* * *

Возвращаюсь в зал. Лера переодета в пятый лук. Жанна снимает. Кира стоит у монитора, цокает языком, тычет пальцем «эту убери, вот эту в подбор». Меня встречает взглядом, как голодная гиена встречает курицу.

— Ну что, Стрельцова. Долго ходила.

— Артём Сергеевич объяснил мне формат работы.

— Артём Сергеевич, значит. Понятно.

Я не отвечаю. Подхожу к Лере, поправляю воротник, прокладываю валиком ворс. Шёлк нагрелся от лампы, скользит под пальцами.

— Стрельцова, — шепчет Лера на ухо, — я тебе говорила, у него на тебя стояк.

— Лера.

— Что Лера. Я модель, я этих смотрю каждый день. На меня он три года смотрит спокойно. На тебя десять минут смотрел, как на кружку с водой в пустыне.

— Лера, давай поправим юбку.

— Поправим. И это, я тебя предупреждаю. У него невеста. Влада Окуневская. Слышала?

— Слышала.

— Так вот. Она сюда заезжает иногда без предупреждения. Если тебя застукает в его кабинете, ты больше не работаешь нигде. Ясно?

— Ясно.

— А у меня у самой с её папашей был один рекламный проект. Сорвался по моей вине. Я знаю, как он умеет. Он не сам бьёт. Он умеет позвонить трём людям, и тебя выкидывают из всех каталогов сразу. По всей стране. Ясно тебе?

— Ясно.

— Нравится мне, как ты это говоришь. Спокойно. В моём возрасте я бы уже орала.

— Я в твоём возрасте тоже орала.

— А чего перестала?

— Сын родился. Орать стало некогда.

Лера смеётся. Жанна щёлкает камерой. Лампы вспыхивают.

— Стрельцова, ещё вопрос.

— Ну.

— Ты замужем была долго?

— Год.

— Год?

— Год.

— И ты вдова с ребёнком семь лет, а замужем была год?

— Лера, у меня сейчас нет настроения биографию рассказывать.

— Я не лезу. Я просто считаю. И мне не складывается.

— А тебе и не должно складываться.

Лера поднимает брови. Помолчала. Потом:

— Стрельцова. Я знаешь, что про тебя думаю?

— Что?

— Что у тебя за плечами стоят такие дела, что я бы их за неделю поседела. И ты с ними одна. И ты их тащишь. И мне это нравится.

— Спасибо.

— На.

Она достаёт из своей сумки шоколадку. Большую. Дорогую. Целую плитку.

— Это тебе. Сожри по дороге домой. Поможет.

Я беру. Кладу в свою сумку. Лера машет Жанне:

— Жан, давай ещё пять кадров и я труп.

Я отхожу.

Кира всё это время смотрит в монитор, но я знаю. Кира всё слышит. У Киры уши не для красоты.

Через полчаса я переодеваю Леру в шестой лук. Чёрный смокинг на голое тело, белая рубашка, бабочка. Жанна в восторге, ходит вокруг, щёлкает.

— Лера, голову вверх. Лера, плечо ниже. Не лицом, скулой. Скулой. Да. ДА. Стрельцова, ты гений.

— Я не гений. Я оделась.

— Оделась она. Стой так. Стой. Стой, я сказала.

* * *

Съёмка заканчивается в шесть. Лера падает на диван с бутылкой воды, орёт «я тебя люблю, Стрельцова, серьёзно, я хочу на следующую съёмку только тебя», обнимает, целует мокрыми губами в щёку.

— Дай номер.

— Лера...

— Дай номер, я тебя отдельно нанимать буду. У меня кампания осенью, бренду нужны три ролика, мне нужен мой человек. Будешь моим человеком?

— Лера, я не уверена, что я останусь в этой индустрии.

— Чего вдруг?

— Личное.

— Лиза. Если личное — это карие глаза с ямочкой, я тебе так скажу. Личное проходит. Работа остаётся. Записывай номер.

Я диктую. Она тычет в свой телефон, отправляет себе.

— Готово. Ну, давай. И, Стрельцова.

— Что?

— Ты молодец. Я давно так не работала.

Уходит. За ней ассистент с её шубой. За ней её водитель. За ней её менеджер.

Жанна подходит, садится рядом со мной на тот же диван. Молчит. Я молчу.

Потом она:

— Я тебя жду в машине, кобыла.

— Жан, я не еду домой.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Я с самого утра знаю, что ты сегодня не поедешь домой со мной. Я тебя жду на стоянке. Будешь готова — спустишься. Будешь сидеть наверху до утра — сама сядешь в такси. Но в любом случае я внизу.

Я смотрю на неё. Жанна Корчак, тридцать четыре года, разведённая дважды, бездетная, с собакой по кличке Вова. Фотограф от бога. Подруга от другого бога.

— Спасибо.

— Не благодари. Иди уже. И смотри, не наделай глупостей.

— Что считается глупостью?

— Всё, что тебе сейчас захочется, кобыла.

Я киваю. Беру сумку. Иду к лифту.

* * *

Двадцать восьмой этаж.

Лифт у Северова отдельный. Прозрачный. Едет вверх вдоль стеклянного фасада, и Москва раскрывается под ногами, крыши, краны, реки огней. Я не смотрю. Я смотрю на свои руки. Маникюра нет, лак облез на трёх пальцах. Обручального кольца тоже нет, я сняла после Дениса. Ничего я не Стрельцова, на самом деле. Никто.

Двери открываются в холл. Девушка за стойкой улыбается, как обученный пёс.

— Вы Лиза?

— Я.

— Артём Сергеевич ждёт вас. Прямо.

Иду прямо. Пол паркетный, тёмный. Стены белые, на них обложки «Витрины» в рамках. Лица. Лица. Лица. Зорина. Какая-то блондинка. Какая-то брюнетка. Влада Окуневская, я её узнаю по лбу, по острым скулам, по этим глазам ледяной воды.

Кабинет Артёма — последняя дверь. Открыта.

Захожу. Огромное помещение, два стола, диванная зона, бар у окна. У окна стоит он. Снял пиджак, рукава закатаны. Смотрит на город. На столе — бумаги, ноутбук открыт, на ноутбуке заставка с логотипом холдинга.

— Закрой дверь.

Я закрываю.

— Садись.

— Постою.

— Лиза. Сядь.

Я сажусь на край дивана. Прямая спина. Сумка на коленях. Готовая к отбытию.

Он не оборачивается.

— Я тебя слушаю.

— Что слушать?

— Историю. С самого начала. Восьмилетней давности. Пожалуйста.

Я выдыхаю. Считаю про себя до пяти.

— Артём Сергеевич. Истории не будет. Я сейчас встану и уйду. И больше мы с тобой не увидимся.

— Увидимся.

— Не увидимся.

— Лиза.

Он поворачивается. Одной рукой опирается на подоконник, другую держит в кармане. Поза из светской хроники. Меня раздражает — не поза, а то, как ему это идёт.

— У меня в Милане был один разговор. С Кирой. По телефону. Через три недели после моего отъезда. Она сказала: «Тёма, к тебе ходит какая-то Лиза, я ей сказала, чтобы она от тебя отстала, потому что у тебя сейчас стажировка и тебе не до неё». Я тогда попытался дозвониться до тебя. Не дозвонился. Но решил: ну Кира всё-таки сестра, наверное, всё в порядке. Через две недели я тебе позвонил с другого номера. Длинные гудки, никто не берёт. Через месяц приехал на Новый год — ты съехала. И пошло-поехало.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— У тебя своя версия. У меня своя. Мы с тобой не сошлись восемь лет назад. Сейчас не сойдёмся.

— Лиза. Ты мне не дала ни одного шанса.

— Я тебе дала шанс. Я тебе написала четырёхэкранное письмо. Я тебе звонила одиннадцать раз. Я приезжала к твоей матери в Сокольники, стояла у её подъезда полчаса, пока она мне не сказала через дверь: «Лиза, если ещё раз появишься, я Тёме сама напишу, что ты сумасшедшая». Я считаю, шансов было достаточно.

— Лиза, я ничего этого не знал.

— А теперь знаешь.

— И я считаю, что меня кинули в этой схеме все, кроме тебя.

— Я тебя не кидала, Артём. Я тебя любила.

— Любила.

— В прошедшем времени. И с тех пор много чего изменилось.

Он отворачивается к окну. Я вижу его спину в белой рубашке, пятно лопаток, шею, уши. Уши те же. Маленькие. С розовыми мочками.

— Сын мой?

Тишина.

Лампы тут не гудят. Тут вообще ничего не гудит. Тут стерильно, как в операционной.

— Я тебе ответила, Артём.

— Ты соврала.

— Я тебе ответила.

— Покажи мне его.

— Нет.

— Лиза.

— НЕТ.

Я встаю. Сумка падает с колен. Ловлю.

— Артём Сергеевич. У меня сын. У меня покойный муж. У меня ипотека и долги. И у меня нет ни секунды, ни сил, ни желания решать твои проблемы с тем, что было восемь лет назад. Закончили?

— Не закончили.

Он подходит. Я отступаю. Спина в дверь.

— Лиза. Мне надо знать.

— А мне надо домой.

— Если он мой...

— А если нет?

— Тогда я отстану.

— Тогда отстань заранее. Для экономии нервов.

Он смотрит мне в лицо. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах его рубашки, чистый, поглаженный, дорогой. Чужой. Чужой, чужой, чужой.

— Не отстану, — говорит он.

— Тогда я с тобой судиться буду.

— За что?

— За преследование. Мне юрист подскажет.

— Лиза, ты бредишь.

— Бредишь ты.

— Громова.

— Не Громова.

— Стрельцова.

— Тоже нет уже.

— Какая ты тогда?

— Никакая.

Он берёт меня за подбородок. Не грубо. Не нежно. Просто берёт, как берут чужой подбородок, чтобы посмотреть в лицо. Я бью по руке. Он отпускает.

— Уходи, — говорю.

— Ты уходи.

— Я и ухожу.

В этот момент дверь в кабинет открывается. Без стука.

Влада Окуневская.

* * *

Она такая, как с обложек. Ещё лучше. Рост метр восемьдесят, ноги от ушей, волосы льняные, лицо в форме сердца. На ней пальто верблюжье, под ним джинсы и водолазка. На запястье — часы тяжёлые, мужские, его, скорее всего.

Останавливается на пороге.

Смотрит на меня. На него. На меня. На него.

— Тёма.

— Влада.

— Это что?

— Это стилист со съёмки, я с ней разговариваю по работе.

— У стилистов сейчас рабочее время в кабинете главного?

— У этой да.

Влада улыбается. Улыбка кривая. Зубы белые, ровные, как кафель.

— Девушка. Тебя как зовут?

— Лиза.

— Лиза. Очень приятно. Я Влада.

— Знаю.

— О, ты знаешь, кто я. Хорошо. Тогда ты, Лиза, наверное, знаешь, что человек, у которого ты сейчас в кабинете, через четыре месяца женится на мне. Знаешь, да?

— Знаю.

— Замечательно. Тогда ты, я думаю, сейчас возьмёшь свою сумочку и пойдёшь в коридор. Подождёшь там, пока мы с Артёмом Сергеевичем кое-что обсудим. Договорились?

— Влада. — Артём шагает к ней. — Не сейчас.

— Сейчас, Тёма.

Я смотрю на них. На неё, на него. И что-то у меня внутри, что восемь лет лежало под бетоном, шевелится и встаёт на ноги.

— Влада, я с удовольствием выйду в коридор. Только не потому, что вы попросили, а потому, что мне в любом случае пора домой. У меня сын ждёт.

— Сын?

— Семь лет.

— Какая прелесть. У тебя есть мужчина?

— Был. Умер.

— Соболезную.

— Спасибо.

Я иду к двери. Влада не отступает. Стоит точно на пути. Я останавливаюсь в шаге от неё.

— Извините.

— Извиняю.

Не отступает.

Артём:

— Влада, отойди. Дай человеку пройти.

— Сейчас. Лиза. У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты раньше работала со «Северов Медиа»?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— А с Артёмом Сергеевичем лично?

— Нет.

— А почему он на тебя смотрит так?

— Как?

— Как смотрит в детстве на маму.

Тишина.

Я улыбаюсь. Я учусь у неё улыбаться так — белыми зубами, тонкими губами, без глаз. У меня получается хуже, но получается.

— Влада, я не знаю, как смотрит Артём Сергеевич. Я с ним сегодня впервые работаю. И, насколько я понимаю, последний раз.

— Последний?

— Точно.

— Тёма, ты слышишь?

— Слышу.

— Хорошо. Тогда, Лиза, удачи тебе. И сын тебя пусть ждёт.

Она отступает. Я выхожу.

В коридоре прислоняюсь к стене. Хочется выматерить весь двадцать восьмой этаж. Не делаю.

За закрытой дверью слышу, как Влада начинает на низких тонах. Сначала тихо, потом громче. Я не разбираю слов, только интонацию. Она говорит, говорит, говорит, и не даёт ему вставить ни слова. Потом коротко: «КТО ОНА?!». И его ответ, спокойный, ровный: «Влада, мы не здесь это обсуждаем». «А где?!». «Дома». «У нас нет дома, Тёма, у нас есть твоя квартира и моя квартира, и до загса четыре месяца, и я уже не знаю, есть ли эти четыре месяца». Тишина. Потом его голос, ещё тише: «Влада, выйди».

Я отлипаю от стены. Иду к лифту.

В лифте смотрю на себя в зеркальную стенку. Лицо моё. Вроде моё. Только глаза стали колодцами, в которых ничего нет.

Лифт спускается двадцать восемь этажей. На четырнадцатом останавливается.

Двери открываются.

В лифт заходит Кира.

— Лиза Громова, — говорит она спокойно. — Я тебя сразу узнала.

— КОНЕЦ ГЛАВЫ 2 —