ГЛАВА 1

Студия номер три

— Мам, ты опять в зеркало пятнадцать минут смотришь.

Мирон стоит в дверях ванной, жуёт банан. Хлопья на воротнике. Я смотрю на него через зеркало и понимаю, что и правда стою тут уже долго. С полотенцем в руках. С тушью в другой руке. С видом бабы, которая собирается на расстрел.

— Не пятнадцать.

— Двадцать. Я засёк. Что у тебя там сегодня, свадьба?

— Съёмка.

— Большая?

— Большая.

— А чё ты тогда такая зелёная?

— Я не зелёная. Я сосредоточенная.

— Мам, я знаю, как ты выглядишь, когда сосредоточенная. И я знаю, как ты выглядишь, когда тебе плохо. Сейчас второе.

Я отворачиваюсь от зеркала. Семь лет. С кем я живу, с ребёнком или с прокурором.

— Доедай и в школу. Я тебя люблю.

— Тоже люблю. Но на меня не съезжай. Ты мне ещё за олимпиаду по математике должна в субботу пироги. Не забывай.

— С капустой?

— С капустой и с яблоками. Два разных. И не из магазина, а сама.

— Зачем тебе два?

— Затем, что один в школу нести, а второй мне.

— Какой ты у меня корыстный.

— Какой есть.

Хлопает дверью. Я слышу, как он орёт в коридоре что-то про кроссовки, потом замок щёлкает.

Я возвращаюсь к зеркалу. Помада. Тушь. Серьги, серебряные, те самые, что Денис подарил на годовщину. Чёрный костюм. Волосы убраны. Стилист на съёмку обложки одет как стилист, никакого блеска, никакого хайпа, чистая функция. Это закон ремесла. Ты невидим. Ты обслуживаешь чужой кадр.

В сумке портфолио, иголки, скотч, валик от ворса, два запасных лифчика разных типов, пять пар колготок. Старая привычка с прежней работы: кто экипирован, тот выживает.

Жанна пишет в чате: «Стрелка, я в студии. Бабы уже визжат. Звезда опаздывает на час. Северов в галстуке. Поторопись, не то меня тут съедят».

Звезда — Лера Зорина. Двадцать пять лет, два миллиона подписчиков, лицо трёх международных контрактов и одного скандала с пощёчиной фотографу. Я с ней не работала. Я ни с кем такого уровня не работала.

Северов в галстуке. В галстуке.

Я выдыхаю. Беру сумку. Беру ключи.

— Всё, Громова. Ты теперь не Громова.

Говорю это в закрытую дверь. Ради красоты.

* * *

В машине я еду в полусне. Светофоры, поворот, светофор, поворот. Радио бубнит про погоду. Я не слышу. В голове крутится одно: «Северов в галстуке. Северов в галстуке».

Артём в галстуке — это не Артём. Это персонаж. Это кто-то, кого я не знаю. Восемь лет назад он ходил в свитере с протёртым локтем и в кедах не по сезону. Носил бороду неделями, забывал бриться, пах одеколоном из батиной командировки. Сейчас он — Северов Медиа, холдинг, обложки, миллионы. Сейчас он — другой человек.

И мне с ним надо отработать восемь часов.

Жанна звонит из машины перед самым подъездом.

— Стрелка, ты где?

— Подъезжаю.

— Кира уже жуёт мою ногу. Ты припарковалась?

— Нет.

— Выйдешь — иди прямо в зал. Я тебе всё покажу.

— Жан.

— Что?

— Если я сегодня не справлюсь...

— Не начинай. Ты справишься. Ты у меня самый горячий стилист в Москве, на которого никто пока не поставил.

— Я работаю в основном со свадьбами.

— Сегодня тоже свадьба. Только свадьба бренда и звезды. Принцип тот же.

Она бросает трубку. Я паркуюсь. Долго сижу в машине, держусь за руль, смотрю в зеркало заднего вида на свои собственные глаза. В них ничего нет. Хорошо. Так и надо.

* * *

Студия номер три, бывший ангар на «Электрозаводской», переоборудована под съёмочный комплекс. Снаружи кирпич и граффити, внутри стерильный белый зал на пятьсот метров, с потолком как в храме, с осветительными фермами, с вентиляцией размером с автобус.

Я захожу через служебный вход. У стойки охранник смотрит мой паспорт, сверяет с листом, выдаёт пропуск.

— Группа Северова. Зал три. Через дальний коридор.

Иду. Слышу раньше, чем вижу. Гудят прожекторы. Орёт чей-то голос: «Я СКАЗАЛА БЕЛЫЙ ФОН! БЕЛЫЙ! А не молочный!» В ответ кто-то скулит. Дверь зала приоткрыта. Я заглядываю.

Тридцать человек. Вешалки на колёсиках. Чёрные кофры с косметикой. Камеры на штативах. Помощники бегают с белыми листами, как чайки. В центре, на белом фоне, никого, модель ещё не приехала. И стоит женщина в чёрном кашемире, с короткой седой стрижкой, с папкой в руке. Курит. Прямо в студии. Курит, как будто здесь её квартира.

Кира.

Я узнаю её по фотографии, что Жанна показывала вчера, вбивая меня в курс дела. Кира Северова, директор моды «Витрины», правая рука главреда, по совместительству старшая сестра. Та самая. Восемь лет назад писавшая мне с его аккаунта.

Я не Громова. Я Стрельцова. Я худенькая, кудрявая, испуганная Громова осталась в общаге на третьем курсе.

Захожу.

— Здравствуйте. Я Лиза Стрельцова. Стилист.

Кира поднимает глаза. Окидывает меня снизу вверх. Ни здрасьте, ни приятно. Тащит сигарету.

— И?

— И... Жанна Корчак сказала, я нужна на этой съёмке.

— Жанна Корчак — фотограф. Стилисты у меня свои.

— Жанна согласовала с продюсером.

— Продюсер у меня тоже свой.

Она затягивается. Я стою перед ней с сумкой через плечо и понимаю, что меня сейчас вынесут вперёд ногами.

— Кира Сергеевна, я могу позвонить Жанне, и она объяснит.

— Звони.

Достаю телефон. Жанна берёт сразу, видимо, ждала.

— Лиз? Где ты?

— На студии. Кира Сергеевна не в курсе моего участия.

— Бля. Дай ей трубу.

Я протягиваю. Кира берёт двумя пальцами, как протухшую рыбу. Слушает секунд тридцать. Лицо не меняется. Потом коротко:

— Понятно. Хорошо. Передай Артёму, что я в восторге.

Возвращает телефон. Гасит сигарету о металлический поднос.

— Стол твой во-он там. Час до Зориной. Готовь капсулу. Если в ней не будет того, что я скажу, ты вылетишь отсюда так, что забудешь, как тебя зовут. Ясно, Стрельцова?

— Ясно.

Я иду к столу. Спина прямая. Внутри выжженное поле.

Жанна догоняет меня у вешалок. Хватает за локоть.

— Стрелка. Я только что выдержала бой за тебя на пять минут. Северов вписался лично. Прямо лично. Сказал Кире: «оставь, я хочу её увидеть».

— Меня?

— Тебя, кобыла. Стилиста, которого порекомендовала Зорина, потому что Зорина видела твои съёмки в маленьком журнале.

— Зорина что?

— Я тебя уже год пихаю в большой глянец. Зорина листала каталоги, ткнула пальцем в твою работу. Сказала, хочу к ней. Северов говорит — приведите.

— Жан. Жан, мне нужно отсюда уйти.

— Что?

Я тяну её в угол, за стойку с платьями. Шепчу:

— Артём — это он.

— Кто он?

— ОН он. Отец Мирона.

Жанна замирает с телефоном в руке. Несколько секунд я слышу, как у неё в голове всё перещёлкивается.

— Бля, — выдохнула она. — Бля, Лиза.

— Я ухожу.

— Ты не уходишь. Ты сейчас сядешь, разложишь капсулу и сделаешь свою работу. А потом будешь думать, кто отец твоего ребёнка.

— Жан.

— Лиза.

Она хватает меня за плечи, разворачивает к свету.

— Слушай меня, кобыла моя ненаглядная. Если ты сейчас сбежишь, ты вернёшься в свою квартиру с долгами и больше никогда не получишь работу такого уровня. Никогда. Ты слышишь меня? Тут платят за один день столько, сколько ты со своих свадеб не вытаскиваешь за месяц.

— Я знаю.

— Тогда работай. А мужика разрулим потом.

Она уходит к камере. Я стою у стойки с платьями и считаю про себя до десяти. Доходит до семи.

Дверь зала открывается.

— Я слышу, у нас тут гость, — раздаётся мужской голос.

* * *

Артём.

Восемь лет.

Восемь лет — это много. Восемь лет — это ничего.

Он зашёл в студию, и студия замолчала. Не вся, но частично, те, кто работают на холдинг. Кира выпрямилась. Помощница уронила фен. Мужик за камерой моргнул.

Северов.

Я смотрю из-за вешалок. Он другой и тот же. Седина в висках, которой не было. Костюм, не футболка. Часы вместо браслета из бечёвки, который я ему сплела на третьем курсе. Лицо то же. Глаза те же. Ямочка та же.

Он сканирует зал глазами. Останавливается на мне.

Останавливается.

Я выхожу из-за вешалок. Иду к нему. Не из храбрости. Из тупика. Деваться некуда.

— Артём Сергеевич. Я Лиза Стрельцова. Стилист.

Он смотрит. Долго. Секунд пять, которые тянутся как пять минут.

— Стрельцова.

— Да.

— Ты Стрельцова.

— Да, я Стрельцова.

— Понятно.

Он не говорит «здравствуйте». Не протягивает руки. Не отводит глаз. Внутри у него происходит что-то, что я не могу прочитать. На лице ничего.

Кира за его спиной:

— Тёма, ты её знаешь?

Я готова к чему угодно. К «знаю», к «не знаю», к сцене на весь зал. Артём поворачивается к сестре, слегка, не отрывая взгляда от меня.

— Мы учились вместе. На одном курсе.

— А.

И всё. И ни слова больше. И смотрит на меня так, что мне хочется треснуть его по лицу.

— Лиза. Покажи мне капсулу.

Я веду его к столу. Раскладываю тряпки. Объясняю концепцию: серый, асфальт, дождь, минимализм. Зорина, лицо новой коллекции, сухой стилист, никаких блёсток. Он слушает, кивает. Берёт в руки шёлковую рубашку, мнёт. Кладёт на место.

— Хорошо. Это я согласовываю. Кира, ты слышала?

— Слышала.

— Лиза работает.

Кира затягивается воздухом, как сигаретой. Кивает. Уходит.

Артём остаётся.

— Ты в каком году вышла из университета?

— Закончила магистратуру.

— Я не про это.

— А про что?

— Я про то, что ты пропала, Громова.

Я оглядываюсь. Зал гудит, Жанна возится у камеры, помощники таскают софитбоксы. Никому до нас нет дела.

— Стрельцова. Я Стрельцова.

— Я вижу. Замужем?

— Вдова.

Он молчит секунду. Меняется на полтона. Не лицом, голосом.

— Извини.

— Не извиняйся. Это было давно.

— Давно — это сколько?

— Пять лет.

Он считает в уме. Я вижу, как считает. Восемь лет минус пять лет — три. Между нами и моим браком три года. Три года, когда я была просто я. Просто мать. Просто Громова, ставшая никем.

— Ясно. Ясно.

— Артём Сергеевич.

— Можно без «Сергеевича».

— Нельзя.

Он улыбается. Криво. Та самая ямочка.

— Хорошо. Артём Сергеевич. Пять минут до приезда модели. Я буду в аппаратной. После съёмки ты зайдёшь ко мне. На пять минут.

— Не зайду.

— Зайдёшь.

— Артём Сергеевич, я наёмный стилист на один день. Я не сотрудник холдинга.

— Ты сотрудник холдинга на сегодня. И на завтра. И, я думаю, ещё на много дней. Я только что договорился с Кирой.

— Я не подписывала продление.

— Подпишешь.

Он делает шаг ближе. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах, другой, чужой, дорогой, не его. Раньше пах простым мылом и сигаретами, отцовскими сигаретами. Сейчас пахнет кожей и парфюмом, который стоит как моя стиральная машина.

— Лиза. Ты пятнадцать минут назад вошла в этот зал. Я пятнадцать минут думаю, что мне ровно сейчас делать. Я не знаю. Я найду. Но сначала ты со мной поговоришь.

— Мне не о чем с тобой говорить.

— Есть. Иначе ты бы не побледнела.

— Я не побледнела.

— Ты белая, как стена.

Я отступаю. Спина упирается в вешалку, шёлк скользит по плечу.

— У меня работа.

— Иди работай.

Он отходит. Идёт к камере, к Жанне, к Кире. Здоровается с Жанной за руку, не глядя на меня. Жанна стреляет в меня глазами через зал. «Жива? Жива».

Я киваю. Вроде жива.

* * *

Лера Зорина опаздывает на семьдесят минут. Влетает в зал, как кошка, бросает шубу на пол, орёт «всем здрасьте, я в дерьме, у меня собака подавилась, я её спасала», обнимает Жанну, тычет пальцем в меня:

— Это ты Стрельцова?

— Я.

— Я тебя лайкала. Серая съёмка с проститутками.

— С балеринами.

— Серьёзно? Ну тогда с балеринами. Слушай, я у тебя в руках. Делай, что хочешь.

— Понятно.

— Только не зелёный. Я в зелёном — мать-покойница.

— Не зелёный.

— И не оранжевый. И никаких бантов. У меня аллергия на банты.

— Принято.

Час я её одеваю. Час Жанна снимает. Артём сидит сбоку на табуретке, в очках, смотрит в монитор у второго оператора. Молча. Иногда говорит «эту в подбор». Иногда «следующую». Меня не зовёт. Меня не смотрит. Меня будто нет.

Зато Кира смотрит. Кира смотрит не отрываясь. И что-то у неё за глазами скрипит, как у старого замка, который пытается провернуться.

Я переодеваю Леру в третий лук. Шёлковая блуза, юбка-карандаш. Лера болтает без остановки.

— Стрельцова, ты замужем?

— Вдова.

— Бля. Извини.

— Ничего.

— Дети есть?

— Сын.

— Сколько?

— Семь.

— А пацан или девка?

— Я ж сказала — сын.

— А, ну да. Башка не варит, я с десяти утра не ела. Слушай, а сколько ты берёшь за стрижку капсулы?

В этот момент в кармане у меня вибрирует телефон. Я достаю.

«Мирон». На экране его рожица в шапке-ушанке. Семь лет, фотографии полгода.

Нажимаю на сброс. Перезвоню в перерыве.

Лера вытягивает шею:

— Это сын у тебя? Какой красавчик. Смотри-ка, глаза карие, а у тебя серые. В папу пошёл?

— В папу.

— Покажи.

Я не хочу. Я не хочу никому показывать сейчас. Но Лера тянется к телефону, я отстраняю руку, и в этот момент в зале раздаётся голос:

— Перерыв десять минут. Лера, ты молодец. Лиза — ко мне.

Артём.

Лера смотрит на меня с интересом.

— Опа. Чего это он.

— Не знаю.

— Не знаешь? Ну-ну.

* * *

Мы выходим в коридор. Не в его кабинет. Тот наверху, далеко. Просто в коридор, где никого. Лампы дневные, гудят. Стены белые.

Он стоит лицом ко мне, руки в карманах.

— Лиза.

— Артём Сергеевич.

— Прекрати.

— Не прекращу.

Он молчит. Смотрит. Потом начинает говорить, и я слышу, что у него хрипло.

— Ты исчезла. Восемь лет назад, в августе. Я звонил, недоступна. Писал, не отвечает. Приехал зимой, нашёл общагу, ты съехала. На факультете сказали, ты в академ ушла. У мамы твоей в деревне был, мама сказала, что я ей в жизни на глаза не попадусь.

Я слушаю.

— Я искал тебя четыре года, Громова. Четыре. Потом сдался. Потом узнал, что ты вышла замуж. И тогда уже сдался по-настоящему.

— Хорошее у тебя «искал».

— Что?

— Хорошее, говорю, искание. Через сестру по почте.

— Какую сестру? Какую почту?

Я смотрю ему в лицо. Не врёт. Артём Северов мог быть кем угодно, но врать в глаза мне он никогда не умел. Лицо выдаёт.

— Кира писала мне с твоего адреса. Через неделю после того, как я тебе написала. Что ты не хочешь общаться, что у тебя своя жизнь, чтобы я не позорилась.

Тишина. Лампы гудят.

— Что ты ей написала?

— Что я беременна.

Артём не двигается. Он стоит, как вкопанный. Я вижу, как у него на скулах ходят мышцы. Один раз. Второй. Он медленно вытаскивает руки из карманов. Сжимает кулаки. Разжимает.

— Повтори, — говорит он.

— Я. Тебе. Написала. Что я. Беременна.

— Когда?

— Через шестнадцать дней после твоего отъезда.

— И ты получила ответ от Киры.

— Да.

— С моего адреса.

— Да.

— И ты решила, что это ответил я.

— А кто, по-твоему, я должна была решить, что мне ответил?!

Я уже не контролирую голос. Лампы гудят, мы стоим в коридоре на всю «Электрозаводскую», и я ору шёпотом, как умеют только женщины, которые восемь лет учились орать тихо.

— Я тебе писала ещё раз. Я тебе звонила. Я ходила к твоей матери. Твоя мать сказала мне на пороге, что не знает, кто я такая, и закрыла дверь.

— Лиза.

— Что Лиза?! Что?! Что мне было думать, Северов?!

Он берёт меня за плечи. Не нежно. Жёстко. Так, что мне больно.

— Тише. Тише, Громова.

— Не Громова.

— Стрельцова. Тише.

— Не тише.

Мы стоим друг напротив друга в этом проклятом коридоре, и я понимаю, что если он сейчас не отпустит, я его укушу. И тогда у меня снова вибрирует телефон.

«Мирон». На экране опять его рожица.

Я смотрю на экран. Артём смотрит на экран. Молчим оба.

Он отпускает мои плечи.

— Ответь, — говорит он, не отрывая глаз от экрана. — Ответь. Я подожду.

* * *

— КОНЕЦ ГЛАВЫ 1 —