ГЛАВА 3. РАСТР
* * *
— Глеб Игорич, вам чай?
— Федя, не сейчас.
— А баранки? Жена напекла! Свежие! С маком!
— Федя!
— Молчу!
Он ушёл, а я закрыл дверь кабинета на замок и достал из ящика стола папку. Личные дела сотрудников. Наташа из кадров отдала без вопросов: «Глеб Игоревич, вот, пожалуйста. Все тридцать. А вам какое конкретно?» Я забрал все тридцать, чтобы не отвечать.
Соболева Яна Викторовна. Тридцать два года. Место рождения: Воронеж. Образование: Воронежский государственный университет, факультет журналистики, дизайнер-верстальщик. Московский полиграфический институт, заочное, технолог полиграфического производства. Два диплома.
Семейное положение: не замужем.
Дети: Соболева София Викторовна, шесть лет.
Шесть.
Я закрыл папку и открыл снова. Шесть лет. Соня. Шесть. Семь лет назад библиотека. Минус девять месяцев. Сходится. Блядь, сходится.
Встал, прошёлся по кабинету. Три шага до стены, три обратно. Нога дёргалась, ручка скрипела на зубах. Литеры на полке поблёскивали в утреннем свете.
Шесть лет. Рисует буквы. Так Федя вчера обмолвился: «Яна Викторовна дочку на минуту привозила, забрать забытый телефон, а дочка бумагу со стола взяла и давай буквы рисовать! Красивые! С закорючками!»
С засечками, Федя. Не с закорючками. С засечками.
Я набрал бабушку.
— Баб.
— Глебушка! Ты чо так рано? Восемь утра!
— Баб, ты помнишь Яну?
— Какую Яну?
— Из библиотеки. «Никитинка». Семь лет назад. Которая «Гарамон или Таймс?».
Бабушка молчала. Секунда. Две.
— Которой ты три месяца таскал литеры? В библиотеку? И улыбался впервые за год?
— Да, баб. Ту самую.
— Глебушка. Я тебе тогда говорила: женись. Ты не послушал. Сбежал. Как всегда.
— Баб, я не сбежал. Клиенты нашли, шантажировали, мне пришлось...
— Ты СБЕЖАЛ, Глебушка! От девочки, которая шрифты любит! Таких одна на миллион! И ты СБЕЖАЛ!
— Баб, послушай...
— Слушаю!
— Она работает у меня. В типографии. Технологом.
Молчание. Долгое, густое.
— Баб?
— Работает... у тебя?
— Устроилась неделю назад. Соболева Яна Викторовна. Это она, баб. Чёлка, пальцы, бумагу трогает так же. Точно она.
— И ты молчал НЕДЕЛЮ?!
— Баб, я разбирался. Проверял.
— Чо ты проверял?! Чёлку?! Пальцы?! СЕМЬ ЛЕТ ты молчишь, и тут она приходит, и ты ещё НЕДЕЛЮ ПРОВЕРЯЕШЬ?!
— Баб!
— ЧО «БАБ»?!
Я сел в кресло и прижал трубку к уху. Бабушка орала как молодая. Восемьдесят лет, а децибелы как у Феди, когда ламинатор ломается.
— Баб, у неё дочка.
Пауза. Глухая, тяжёлая.
— Дочка?
— Соня. Шесть лет.
— Шесть... лет...
— Баб, ты считаешь?
— Я считаю, Глебушка. Семь лет назад. Минус девять месяцев. Шесть лет. Я старая, но арифметику ещё помню.
Я молчал. Бабушка молчала. За стеной гудел станок.
— Глебушка.
— Да, баб.
— У меня... внучка?
— Баб, я не знаю точно. Может, не...
— У МЕНЯ ВНУЧКА, ГЛЕБУШКА?!
— Баб, я...
— Она рисует буквы?!
Я моргнул.
— Откуда ты...
— Федя звонил! Вчера! Рассказывал! «Зоя Ивановна, у нас тут новая технолог, а у неё дочка, и дочка буквы рисует, с закорючками!» Я думала, совпадение! А это...
— Баб, Федя тебе звонит?!
— Каждую неделю! Он хороший мальчик! Тупой, но хороший! И он мне ВСЁ рассказывает! ВСЁ, Глебушка! В отличие от тебя!
Я закрыл лицо ладонью. Федя. Звонит моей бабушке. Каждую неделю. И рассказывает всё.
— Баб...
— Глебушка. Она рисует буквы. В шесть лет. С засечками.
— С засечками.
— В «Гарамон»?
— Откуда...
— Федя рассказал! «С закорючками, как у Глеб Игорича на полке!» Закорючки это засечки! «Гарамон», Глебушка! ШРИФТОВАЯ ВНУЧКА!
Голос у бабушки дрогнул. Не от злости. От чего-то другого, от чего-то мокрого и тёплого, чего я не мог назвать, потому что если назову, то и у меня...
— Баб.
— Привези, — голос тихий, хриплый. — Привези их. Обеих. У меня от дедушки набор. Настоящий. Наборная касса. Литеры. Свинцовые. Дедушкины. Я покажу ей. Соне.
— Баб, я не могу просто так привезти...
— ПРИВЕЗИ, Глебушка! У меня ВНУЧКА! Которая рисует «Гарамон»! В ШЕСТЬ ЛЕТ! Я ВОСЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ ЖДАЛА!
— Баб, ты не могла ждать восемьдесят лет, ты сама...
— НЕ УМНИЧАЙ! Привези! И СКАЖИ ей! Яне! Что ты Шрифтов! Что ты из библиотеки! Что ты сбежал как последний...
— Баб!
— Как последний ТРУС, Глебушка! Вот чо ты! Трус! Бланки печатать не трус, а девочке правду сказать трус!
Я молчал. Потому что бабушка была права. Как всегда.
— Ладно, баб. Я подумаю.
— Не думай! Делай! Думаешь ты семь лет! Хватит!
— Целую, баб.
— Целую! И ручку выброси!
Я положил трубку на стол и уставился на неё. Бабушка. Федя звонит моей бабушке. Каждую неделю. Рассказывает про типографию, про краску, про подушки, про новую технолога с дочкой.
Пиздец.
* * *
В десять позвонил Лёша. Сверху, из допечатной, по внутреннему.
— Глеб Игорич, тут заказ новый. Каталог для строительной фирмы.
— Скинь макет.
— Уже. На почте. И ещё...
— Чо?
— Тот номер. Который звонил. Ну, вчера вечером.
Я сжал ручку.
— И?
— Ещё раз звонил. Утром. Мне. На мобильный.
— Тебе?! Откуда у них твой номер?!
— Не знаю, Глеб Игорич! Но звонили! Тот же голос! Хриплый! «Лёха, скажи Шрифту: двести бланков, пятница. Или мы к вам в гости приедем.»
Я встал.
— Лёша, поднимись ко мне.
Через минуту он стоял в дверях. Бледный, руки в карманах, левое веко дёргалось.
— Садись.
— Я постою...
— Лёша, САДИСЬ.
Он сел. Я закрыл дверь.
— Рассказывай. С начала.
— Ну... позвонили. Я трубку взял, думал, клиент. А там: «Лёха, привет. Мы друзья Шрифта. Нам бланки нужны. Двести штук. К пятнице. Скажи ему.»
— Что ты ответил?
— Ничо! Я офигел! Какой Шрифт, какие бланки?! Мы ж всё удалили!
— Лёша, ты им что-нибудь ответил?
— Нет! Трубку бросил! И вам звоню!
Я прошёлся по кабинету. Три шага до стены, три обратно.
— Лёш, они знают твой номер. Значит, знают, кто ты. Значит, знают типографию.
— Глеб Игорич, мне страшно.
— Лёша.
— Мне РЕАЛЬНО страшно, Глеб Игорич! Они же бандиты! Настоящие! Которые ксивами бабушек грабят!
— Лёша, успокойся.
— Я НЕ МОГУ успокоиться! У меня мать больная! Если они придут...
— Лёша! — я ударил ладонью по столу. — Никто не придёт. Слышишь? Никто.
— А если придут?!
— Тогда мы вызовем полицию.
— Полицию?! Глеб Игорич, мы три года печатали ЛЕВЫЕ БЛАНКИ! Какая полиция?! Нас самих посадят!
Я сел обратно в кресло.
— Лёша. Бланков больше нет. Макетов нет. Бумаги нет. Краски нет. Мы чистые.
— А если они расскажут?!
— Кому? Они сами заказчики. Если расскажут, сядут вместе с нами. Они не дураки.
— А если дураки?!
Я посмотрел на него. Двадцать восемь лет, бледный, с красными веками, с дёргающимся левым глазом. Мальчик, который три года нажимал кнопку «печать» на моих макетах и не задавал вопросов, потому что я платил ему сорок тысяч сверху, наличкой, без договора.
Мой подельник. Мой сотрудник. Моя ответственность.
— Лёша. Если позвонят ещё раз, не бери трубку. Номер заблокируй. Если придут лично, звони мне. Сразу. И никому ни слова. Ни Феде, ни Яне, ни Наташе. Никому.
— А Яне Викторовне зачем?..
— Яна Викторовна знает про бланки.
Лёша побелел ещё на полтона.
— ЧО?!
— Знает. Нашла. На твоём компе. Папку «Заказ сто семнадцать».
— Пиздец...
— Не пиздец. Она дала три дня, мы всё удалили, она осталась. Но если узнает, что бывшие клиенты давят, она может передумать.
— И пойдёт в полицию?!
— Может.
— ПИЗДЕЦ!!
— Лёша, тише! Федя за стеной!
Лёша зажал рот рукой. Посидел так секунд десять. Потом убрал руку и зашептал:
— Глеб Игорич. Чо делать?
— Работать. Печатать каталоги. Жить. И не отвечать на звонки с незнакомых номеров.
— А если они реально приедут?
— Тогда разберёмся.
— Как?!
— Лёша. Иди работай.
Он встал, дошёл до двери и обернулся.
— Глеб Игорич...
— Чо?
— А вы не боитесь?
— Боюсь, Лёша. Но у меня от страха нога дёргается, а не мозг отключается. Иди.
Он вышел. Я достал ручку и сунул в зубы. Хрустнула через тридцать секунд. Шестая за утро.
* * *
Яна зашла в полдень. Без стука. Закрыла дверь.
— Глеб Игоревич.
— Да?
— Мне звонили вчера вечером.
Нога остановилась. Ручка замерла в зубах.
— Кто?
— Майор Лосев. ФСБ. Отдел по борьбе с подделкой документов.
Я медленно вытащил ручку изо рта и положил на стол. Медленно. Аккуратно. Как кладут предмет, который может взорваться.
— И что... майор Лосев?
— Спрашивал про типографию. Оборудование. Станки. Какие заказы. Какая бумага. Какая краска.
— И вы?
— Я работаю тут две недели, Глеб Игоревич. Я не знаю ваших заказов. Так и сообщила.
— Что ещё он спрашивал?
— Есть ли у типографии оборудование для печати документов с водяными знаками. Я сообщила, что не знаю. Это правда, потому что бумагу со склада вы уже убрали.
— А про бланки?
— Про бланки не спрашивал. Спрашивал про оборудование. Про возможности. Может ли ваш офсет печатать документы уровня государственных бланков.
— И вы?
— Ответила, что любой четырёхкрасочный офсет технически может. Это правда. Это знает любой полиграфист.
Я откинулся в кресле. Яна стояла напротив, руки вдоль тела, чёлка ровная.
— Яна Викторовна. Зачем вы мне это рассказываете?
— Потому что вы должны знать. ФСБ проверяет. Не полиция, ФСБ. Это другой уровень.
— Знаю, какой уровень.
— И ещё, — она сделала паузу. — Он спрашивал, знаю ли я вашу прежнюю фамилию.
Нога дёрнулась так, что стол подпрыгнул.
— Какую прежнюю фамилию?
— Шрифтов.
Я не двигался. Не моргал. Кажется, не дышал.
— Откуда он знает?
— Справка из загса, Глеб Игоревич. Смена фамилии регистрируется. ФСБ имеет доступ ко всем реестрам.
— И... вы знали? Что я Шрифтов?
Яна молчала. Секунду. Две. Три.
— Фёдор Павлович рассказал. Три дня назад.
— Федя... — я закрыл лицо рукой. — Федя всем всё рассказывает. Федя хуже ризографа: ризограф хотя бы одну копию делает, а Федя сразу сто.
— Глеб Игоревич.
— Да?
— Шрифтов. Библиотека. Семь лет назад.
Мы молчали. Станок за стеной гудел, но между нами было что-то другое.
— Вы меня узнали, — не вопрос, не утверждение, что-то среднее.
— Я вас не узнала, Глеб Игоревич. Я вас вычислила. По ручке. По пальцам. По фамилии, которую рассказал Фёдор Павлович. Шрифтов стал Печатниковым. Очень... логично.
— Яна...
— Яна Викторовна.
— Яна Викторовна. Я...
— Не сейчас, — она подняла ладонь. — Не сейчас и не здесь. Сейчас ФСБ. Сейчас бланки. Сейчас типография и тридцать человек. Остальное потом.
— Потом когда?
— Когда ФСБ уедет. Когда бывшие клиенты отстанут. Когда станет тихо.
— Откуда вы знаете про бывших клиентов?!
— Лёша. Он бледный, как бумага для документов. И у него дёргается веко. Я задала два вопроса, и он рассказал всё.
Блядь. Лёша. «Никому ни слова» продержалось два часа.
— Глеб Игоревич. ФСБ проверяет. Бывшие клиенты давят. Вы зажаты между двумя жерновами. Что вы собираетесь делать?
— Работать.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть, Яна Викторовна!
Я встал, прошёлся по кабинету, ударил кулаком по стене рядом с полкой. Литеры звякнули. Одна упала, покатилась по столу. «Г». Глеб. Я поймал её и сжал в кулаке.
— Глеб Игоревич, стены ни в чём не виноваты.
— Я знаю!
— И литеры тоже.
Я разжал кулак. «Г» лежала на ладони, вдавившись в кожу. Тяжёлая, холодная, медная.
— Яна Викторовна. Чего вы хотите?
— Чтобы типография работала. Легально. Чтобы тридцать человек получали зарплату. Чтобы Фёдор Павлович мазал подушки краской ещё двадцать лет. И чтобы мне не пришлось объяснять дочери, почему мамин начальник сидит в тюрьме.
— Дочери...
— Глеб Игоревич, не надо.
— Сколько ей?
— Шесть.
— Шесть лет...
— Я сказала: не надо! Не сейчас!
Она развернулась и вышла. Каблуки по лестнице. Ровные шаги. Ровная чёлка. Ровный голос. Всё ровное, всё по сетке, ни одного элемента мимо.
Кроме меня. Я не вписывался ни в одну сетку.
* * *
В четыре Федя принёс чай. Не спрашивая.
— Глеб Игорич, чай. Чёрный. Крепкий. С баранками.
— Федя, я не просил.
— А я не спрашивал. Пейте.
Он поставил кружку и сел напротив. Без приглашения. Федя никогда не спрашивал разрешения сесть. Он просто садился, как садится стул: молча, уверенно, на своё место.
— Глеб Игорич.
— Чо?
— Вы весь день мрачный. Яна Викторовна тоже мрачная. Лёшка вообще зелёный. Чо происходит?
— Ничо, Федя.
— Глеб Игорич. Я тупой, но не слепой. Вы ручек восемь сгрызли. Яна Викторовна три раза к вам заходила. Лёшка из допечатной не выходит и не ест. Чо?
— Федя, это рабочие вопросы.
— Какие рабочие? Станки в порядке, краска есть, заказы идут. Какие вопросы?
Я отпил чай. Горячий, крепкий, горький. Из кружки с логотипом «Печатников Принт», который я нарисовал десять лет назад, когда только открылся. Буква «П» с засечками. «Гарамон».
— Федя, ты моей бабушке звонишь каждую неделю?
Федя покраснел. Через краску на щеках было плохо видно, но уши стали пунцовыми.
— Ну... звоню... Зоя Ивановна хорошая! Она мне рецепт пирога дала! С яблоками! И про литеры рассказывает! Интересно!
— И ты ей рассказываешь всё?
— Ну... не всё... ну... почти всё... Она ж переживает! За вас! «Как Глебушка? Не нервничает?» Я говорю: «Нервничает, Зоя Ивановна. Как всегда.» Она: «Ой, Феденька, присмотри за ним!» Я: «Присматриваю! Как за станком!»
— Федя. Ты рассказал ей про Яну?
— Ну... сказал, что технолог новая. С чёлкой. С дочкой. А чо, нельзя было?
— Федя, ты рассказал ей про мою фамилию? Прежнюю?
— Ну...
— ФЕДЯ!
— Ну, Зоя Ивановна спрашивала! «Феденька, а Глебушка рассказывал, почему он фамилию сменил?» А я чо, врать бабушке?! Бабушке врать нельзя!
— Федя, ты рассказал ЯНЕ?!
— Ну... она спросила... А я чо... Она технолог... Она ж своя...
Я уронил голову на стол. Лбом о столешницу. Тихо, аккуратно, без драмы.
— Глеб Игорич, вы чо?!
— Федя. Ты мой лучший печатник. И мой худший секретоносец.
— А чо такое «секретоносец»?
— Человек, который хранит секреты, Федя.
— А... ну я ж не хранил! Я ж рассказывал!
— Вот именно.
— А чо, надо было хранить?!
— Надо, Федя. НАДО.
— Ну вы бы сказали! «Федя, не рассказывай!» И я бы не рассказывал! Наверное! Может быть! Ну... попробовал бы!
Я поднял голову и посмотрел на него. Краска на щеках, на лбу, на подбородке. Красные уши. Виноватые глаза. Федя. Мой Федя. Который не умеет молчать, не умеет хранить секреты, не умеет врать. Который звонит моей бабушке и рассказывает про подушки.
— Федя. С сегодняшнего дня. Никому ни слова. Ни про меня, ни про Яну, ни про типографию. Никому. Даже бабушке.
— ДАЖЕ ЗОЕ ИВАНОВНЕ?!
— Даже Зое Ивановне.
— Глеб Игорич, она ж расстроится!
— Федя.
— Ладно, ладно! Молчу! Рот на замок! Как ламинатор! Закрыл и не открываю!
— Федя, ламинатор постоянно ломается.
— Ну... как гильотина! Отрезал и молчу!
— Иди работай, Федя.
— Иду! Но баранки доешьте! Жена обидится!
Он ушёл. Я взял баранку и откусил. Сладкая, с маком. Жена Феди печёт хорошо. Федя тоже хороший. Тупой, громкий, разноцветный. Но хороший.
И я его подставил. Три года я печатал левые бланки, а Федя стоял рядом, за станком, и не знал. Или знал? Или догадывался, но молчал, потому что Федя верный, как старый офсет, который тянет тираж даже с люфтом на четвёртом валике?
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
Я взял.
— Шрифт? Не бросай трубку. Это Витя. Витя Цыган. Помнишь?
— Нет.
— Помнишь, Шрифт. Пятьдесят ксив. Семь лет назад. Удостоверения полиции. Ты печатал, мы продавали. Помнишь?
— Чего тебе?
— Двести бланков. К пятнице. Как обычно.
— Нет никакого «как обычно». Типография легальная. Бланков не печатаю.
— Шрифт, ты не понял. Это не просьба. Это базар. Двести бланков или мы едем к тебе. В типографию. При сотрудниках. При твоей тёлке с чёлкой.
Я сжал ручку. Пластик хрустнул.
— Ты знаешь про Яну?
— Шрифт, мы про всех знаем. Про тебя, про Лёху, про Яну, про толстого в краске. Мы ж не дураки.
— Нет. Дураки. Именно дураки. Потому что умный человек не шантажировал бы того, кто знает его в лицо, по голосу и по кличке.
— Чо ты сказал?!
— Витя, слушай меня. Внимательно. Бланков не будет. Ни к пятнице, ни к следующей пятнице, ни к какой. Если приедешь в типографию, я вызову полицию. Если позвонишь ещё раз, я напишу заявление. Если тронешь кого-то из моих, я лично приеду к тебе и засуну свинцовую литеру тебе в глотку. Тяжёлую. Старинную. С засечками.
— Ты чо, Шрифт?! Борзеешь?! ТЫ?! С кем базаришь?!
— С тобой, Витя. Базарю. И базар окончен.
Я нажал отбой и бросил телефон на стол.
Руки тряслись. Нет, не руки. Пальцы. Длинные, тонкие, в краске. Те самые, которыми я печатал ксивы, которыми я набирал макеты бланков, которыми я собирал литеры на блошиных рынках.
Телефон зазвонил снова. Тот же номер. Я не взял.
Ещё раз. Не взял.
Ещё. Не взял.
Замолчал.
* * *
В восемь все ушли. Я остался один.
Типография ночью. Станки выключены, и тишина заполняет цех как краска заполняет красочный аппарат. Густая, плотная, химическая. Запах никуда не уходит, он тут живёт, он тут хозяин.
Я поднялся к себе в кабинет и сел в кресло.
На полке двести литер. Каждая буква, из которой когда-то набирали книги. «А» в «Бодони». «Б» в «Баскервиле». «В» в «Футуре». Каждая со своим характером, со своим весом, со своей температурой.
Я взял «Я». Свинцовая, тяжёлая, с тонкими засечками. «Бодони». Сто двадцать лет.
Яна. Буква «Я». На ладони, в краске.
Яна Соболева. Чёлка. Пальцы. Бумага. Библиотека. Семь лет.
Соня. Шесть лет. Рисует «Гарамон».
ФСБ. Лосев. Бывшие клиенты. Витя Цыган.
Я сжал литеру и набрал бабушку.
— Баб.
— Глебушка? Поздно. Чо?
— Баб, я ей скажу. Яне. Что я Шрифтов. Что из библиотеки. Что сбежал.
— Когда?
— Скоро.
— «Скоро» это когда?
— Когда разберусь с бланками. С ФСБ. С Витей Цыганом.
— С кем?!
— Неважно, баб. Разберусь и скажу.
— Глебушка.
— Да?
— Не тяни. Семь лет тянул. Хватит. Шрифт не ждёт. Шрифт или читаемый, или нет.
— Спокойной ночи, баб.
— Спокойной, Глебушка. И привези мне внучку.
Я положил трубку, положил литеру «Я» обратно на полку, встал, выключил свет и пошёл к двери.
На лестнице зазвонил телефон. Яна.
— Глеб Игоревич.
— Да?
— Лосев позвонил снова. Приедет в типографию. В понедельник. С ордером на осмотр оборудования.
