ТИПОГРАФИЯ

* * *

Станок гудел ровно, и я стоял над ним, наклонившись, придерживая первый лист тиража кончиками пальцев. Буклеты для автосалона, четыре полосы, полноцвет. Синий двести восемьдесят шесть. Точный, чистый, без ухода в фиолет.

На полтона темнее, и это уже не «надёжность, качество, скорость», а «ваша бабушка умерла». Цвет не прощает.

— Глеб Игорич!

Федя вынырнул из-за второго станка. Руки в краске до локтей, на щеке мазок пурпурного, фартук заляпан так, что ткани не видно.

— Визитки готовы!

Он вытер лоб тыльной стороной ладони и добавил к пурпурному полосу голубого.

— Чо?

— У тебя пурпурный на щеке, Федя.

— Где?!

Потёр. Размазал. Пурпурный смешался с голубым, и щека переливалась фиолетовым.

— Лучше?

— Хуже. Но красивее.

— Ну и ладно, — Федя хмыкнул и полез обратно к станку. — Жена говорит, я ходячая палитра. Вчера подушку покрасил. В жёлтый.

— Подушку?

— Ну щекой лёг! А на щеке жёлтый был! Утром просыпаюсь, подушка как цыплёнок!

— И чо жена?

— А чо жена! Подушку выкинула! И орёт: «В душ иди перед сном!» А я хожу! Но краска, Глеб Игорич, она ж не отмывается! Вы ж знаете!

Знаю. Сто килограммов верности, завёрнутые в краску.

— Федь, ты хоть раз с чистыми руками на работу приходил?

— А зачем? Всё равно через час в краске буду! Экономия времени, Глеб Игорич!

— Логика у тебя, Федя, как у моего офсета. Железная, но кривая.

— Обижаете! У меня логика, как у... как у...

— Ризографа?

— Во! Как у ризографа!

— Федя, ризограф тупой.

— Зато надёжный!

Семь лет он у меня работал, и семь лет я не видел его пальцы чистыми. Даже на Новый год Федя приходил третьего января с голубыми ногтями и объяснял, что чинил принтер.

Я положил лист обратно, выпрямился и вытер пальцы о тряпку. Краска не стиралась. Она никогда не стирается, только въедается глубже, забиваясь под ногти. Голубой, пурпурный, жёлтый, чёрный. Четыре цвета, из которых складывается всё.

Достал из кармана ручку, сунул в зубы. Синяя, шариковая, самая дешёвая.

— Глеб Игорич, вы опять ручку жуёте!

— Федя, работай.

— Наташа вам коробку заказала. Пятьдесят штук. Месяц хватит?

— Две недели.

— Охренеть...

— Федя!

— Молчу, молчу!

Наверху, в допечатной, горел Лёшин монитор. Я видел свет через стеклянную перегородку второго этажа. Лёша работал с макетами. С легальными. И с нелегальными.

Я не поднимался к нему без нужды. Нужды не было.

В папке «Заказ сто семнадцать» лежали не буклеты для автосалонов. Бланки. Пустые, с водяными знаками, с гербами. Протоколы, справки, уведомления. Бумага правильная, краска правильная, шрифт правильный: гарнитура, кегль двенадцать, интерлиньяж полтора. По ГОСТу. Я всегда делал по ГОСТу, даже когда делал не по закону.

Нога задёргалась. Я прижал колено ладонью.

На полке стояли мои литеры. Двести штук. Свинцовые, деревянные, чугунные. Буквы, которым по сто пятьдесят лет. Я покупал их на блошиных рынках, выменивал у старых печатников, находил на развалинах закрытых типографий.

Мой зоопарк букв.

— Глеб Игорич!

Федя подошёл, вытирая руки о фартук, хотя фартук был грязнее рук.

— Чо, Федь?

— А Лёшка чо наверху сидит? Третий день из допечатной не вылезает. Даже обедать не ходит, я ему бутерброды ношу.

— Работает, Федя. Макеты.

— Какие макеты? Мы ж буклеты отпечатали, визитки готовы, каталог на следующей неделе. Чо он там делает?

Нога дёрнулась.

— Федя. Лёша работает. Не лезь.

— Да я не лезу! Просто он какой-то дёрганый стал, Глеб Игорич. Как вы. Вы оба дёрганые, как два станка без калибровки.

— Федя, иди печатай.

— Иду, иду!

Телефон зазвонил.

— Баб, привет.

— Глебушка! Как дела?

— Печатаю. Буклеты.

— Честные?

— Честные, баб.

— А нечестные?

Я перестал грызть ручку.

— Баб...

— Глебушка, ты обещал!

— Баб, честно. Ну, на девяносто пять процентов.

— А пять?

— Баб... потом.

— Мы уже три года «потом» говорим, Глебушка! ТРИ ГОДА!

Бабушка повысила голос. Зоя Ивановна, восемьдесят лет, бывший библиотекарь с сорокалетним стажем, а голос как у молодой, когда злится.

— Ты обещал, когда вернулся...

Она всегда говорила «вернулся». Не «откинулся». Для неё я вернулся. Для меня я откинулся. Разница в одно слово, а пропасть на четыре года строгого.

— Баб, я работаю. Типография нормальная. Тридцать человек.

— И?

— И оборот сто пятьдесят миллионов. Легальный.

— Почти.

— Баб...

— Дедушка твой всю жизнь набирал книги! Руками! Свинцовыми литерами! И ни одной фальшивой бумажки! НИ ОДНОЙ, Глебушка!

— Баб, дедушка жил в другое время.

— Время не меняет честность! Честность, Глебушка, она или есть, или нет! Как шрифт! Ты ж сам говорил: шрифт или читаемый, или нет! Середины не бывает!

Я промолчал. Когда бабушка цитирует меня же против меня, спорить бессмысленно вдвойне.

— Ладно, баб. Мне пора. Целую.

— Подожди! Ты ужинать придёшь? Я борщ сварила!

— Баб, я не знаю, у меня...

— Борщ, Глебушка! Со свёклой! Настоящий! Не твоя типографская триада без пурпурного!

Я невольно улыбнулся.

— Приду, баб. К семи.

— И ручку не грызи!

— Баб...

— Не грызи!

Сунул телефон в карман. Бабушка и её борщ. Бабушка и её честность. Бабушка и её дедушка, который всю жизнь набирал литерами книги, а не фальшивые бланки.

— Глеб Игорич! — Федя выскочил из-за станка, на лбу жёлтое пятно, на подбородке чёрный мазок. — Краска на втором кончается! Пурпурная!

— Когда привезут?

— Завтра!

— Без пурпурной не печатай. Триада без пурпурного, это борщ без свёклы.

— А чо делать-то?

— Визитки чёрно-белые допечатай.

— Чёрно-белые! — Федя поморщился. — Скучно, Глеб Игорич! Чёрный и белый, это ж два цвета! Где жизнь? Где краски? Где пурпурный?!

— Пурпурный у тебя на щеке, Федя. Допечатай визитки.

— А потом?

— А потом иди домой. И в душ. И подушку новую купи.

— Жене скажу, вы велели!

— Скажи. Жена мне спасибо скажет.

— Ага, — Федя засмеялся, — жена скажет: «Хоть один умный человек в вашей типографии!»

Нырнул обратно. Загремел чем-то, выругался тихо, загремел ещё раз.

Я поднял взгляд на второй этаж. Лёшин монитор. Папка «Заказ сто семнадцать». Бланки. Чистые, пустые, с гербами и водяными знаками.

Я печатаю. Бланк это бумага. Бумага не преступление.

Но бланки с гербом Российской Федерации, это подделка официальных документов. Статья триста двадцать семь. И если найдут, пять процентов нечестного оборота превратятся во вторую ходку.

Ручка хрустнула. Выплюнул осколок, полез за новой.

— Глеб Игорич!

Лёша. Сверху, через перегородку. Двадцать восемь лет, худой, бледный, в наушниках. Мой мастер допечатной подготовки. Мой подельник, если называть вещи своими именами.

— Чо, Лёш?

— Клиент звонил. По сто семнадцатому.

Я оглянулся на Федю. Федя возился со станком и не слышал.

— И?

— Говорит, партия нужна к пятнице. Пятьдесят штук. Как обычно.

— Лёш, потом. Не при людях.

— Глеб Игорич, он давит. Говорит, если не к пятнице...

— ЛЁША. Потом.

Лёша замолчал и нырнул обратно к монитору.

Пятьдесят штук. К пятнице. Бланки. С гербами. С водяными знаками. Для людей, которые платят наличкой и не оставляют визиток.

— Глеб Игорич, — Федя опять высунулся, — а вы чо нервный сегодня? Ногой дёргаете, ручки грызёте, на станок не смотрите. Вообще.

— Федя, я всегда нервный.

— Не-е. Сегодня больше. Как тогда, когда налоговая приезжала. Помните? Вы три ручки за час сгрызли.

— Федя.

— Чо?

— Работай.

— Всё, всё! Но вы реально дёргаетесь!

Нырнул. Загремел.

Полдесятого. Новый технолог к десяти. Соболева. Яна Викторовна. Тридцать два года. Два диплома, знает вёрстку, допечатку, цветопробу, бумагу. По бумаге определяет производителя. По макету видит ошибку.

Грамотная девочка на типографию, где на сервере лежат макеты бланков МВД.

Нога дёрнулась. Ручка хрустнула. Третья за утро.

— Глеб Игоревич!

Наташа из кадров, невысокая, круглая, с папкой.

— Технолог пришла. Соболева. С чёлкой.

Я выпрямился. Вытер руки. Из коридора послышались шаги, ровные и спокойные.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»