ГЛАВА 1. МАКЕТ

* * *

Она вошла, и я уронил ручку.

Не потому что красивая. Не потому что чёлка. Не потому что чёрное с белым и прямая осанка. А потому что пальцы. Длинные, тонкие, с коротко стриженными ногтями. Она взяла со стола образец бумаги, который лежал сверху стопки, и потёрла между большим и указательным. Привычно. Не думая. Проверяя плотность.

Тот же жест. Те же пальцы. Библиотека «Никитинка», стеллаж со шрифтовыми каталогами, семь лет назад.

Ручка покатилась по полу. Я нагнулся, поднял, выпрямился. Нога дёргалась под столом.

— Печатников Глеб Игоревич. Директор.

— Соболева Яна Викторовна. Технолог.

Голос ровный, спокойный. Не как тогда. Тогда она говорила тише, мягче, с паузами между словами, и пахло от неё библиотечной пылью и старой бумагой. Сейчас ничем. Чёлка та же, прямая, ровная, как обрезанная гильотиной. Профессиональная привычка: поля в макете должны быть ровными, чёлка должна быть ровной, мир должен быть ровным.

Мир не ровный, Яна Викторовна. Мир кривой, как мой офсет, когда у него сбивается калибровка.

— Присаживайтесь.

— Спасибо.

Она села на стул напротив, положила папку на колени, и я заметил, что руки чистые. Ни пятнышка краски. Она ещё не работала в типографии. Это пройдёт. Через неделю под ногтями будет голубой, через две пурпурный полезет, через месяц она станет как мы все.

Как Федя. Как Лёша. Как я.

— Яна Викторовна, вы знакомы с офсетной печатью?

— Да. Два года работала в московской типографии на допечатной подготовке. Цветопроба, макеты, спуск полос.

— Бумагу знаете?

Она взяла ещё один образец со стола. Потёрла. Те же пальцы, тот же жест.

— Сто тридцать граммов, мелованная, матовая. Производитель... — она поднесла лист к свету, — «Комус»?

— «Берег». Но близко.

— Берег, — она кивнула и положила лист обратно. — Хорошая бумага. Для буклетов?

— Для буклетов, каталогов, обложек. У нас широкий ассортимент.

Я грыз ручку так, что пластик скрипел. Семь лет. Чёлка. Пальцы. Бумага. И она сидит передо мной, в моём кабинете, в моей типографии, и не узнаёт меня.

Тогда я был без очков. Линзы. Тогда с бородой, а сейчас щетина. Тогда волосы длинные, а сейчас средние. Тогда тихий, библиотечный. Сейчас нервный, типографский. Другая фамилия, другая внешность, другой человек.

Шрифтов стал Печатниковым. Готика стала кириллицей.

— Я покажу вам типографию, — я встал, и ручка снова выпала из пальцев.

Она посмотрела на ручку. Потом на меня.

— Вы всегда так?

— Что?

— Роняете.

— Нервы. Профессиональное. Кто стоит над станком десять лет, у того руки живут отдельной жизнью.

Херню сморозил. Полную херню. Руки живут отдельной жизнью. Ну и фраза, Печатников. Ну и мастер слова.

Поднял ручку, сунул в карман и пошёл к двери.

— Идёмте.

Цех встретил нас гулом офсета и Фединым матом из-за второго станка.

— БЛЯДЬ! ОПЯТЬ ПОТЕКЛА!

— Федя! — я повернулся к нему. — У нас гости!

Федя вынырнул из-за станка. Руки по локоть в чёрной краске, на лбу пурпурная полоса, фартук как холст абстракциониста.

— Ой. Здрасте. Фёдор Павлович. Краскин. Старший печатник.

— Соболева Яна Викторовна. Технолог.

— О! Технолог! Наконец-то! А то у нас тут, — Федя махнул рукой, разбрызгивая капли чёрной краски, — без технолога как без рук. Ну, как без чистых рук. Грязные-то есть.

Он засмеялся, довольный собственной шуткой. Яна не улыбнулась. Она смотрела на станки.

— Офсетная четырёхкрасочная?

— Да, — я кивнул. — Два станка. Первый, основной, четырёхкрасочный. Второй, вспомогательный, двухкрасочный. Плюс ризограф, плюс ламинатор, плюс гильотина.

— Гильотина новая?

— Прошлогодняя.

— А станки?

— Основному семь лет. Второму четыре.

Она обошла первый станок, провела пальцем по направляющей, посмотрела на приёмный лоток, наклонилась к красочному аппарату.

— Валики когда меняли?

— Полгода назад.

— Рано менять надо. На четвёртом валике люфт. Видите?

Я наклонился. Четвёртый валик. Люфт. Минимальный, на глаз незаметный, но если знаешь куда смотреть.

Блядь. Она это увидела за тридцать секунд.

— Вижу, — я выпрямился. — Заменим.

— И ещё, — она выпрямилась тоже, поправила чёлку, — красочный аппарат надо промыть. Остатки предыдущей краски в каналах. Это даёт уход цвета на полтона.

— На полтона?

— На полтона. Ваш синий двести восемьдесят шесть, если он уходит в фиолет, это не калибровка. Это грязный красочный аппарат.

Я открыл рот и закрыл. Мой синий двести восемьдесят шесть. Она видит то, что я не видел. За тридцать секунд.

— Федя!

— Чо?!

— Красочный промой. Полностью.

— Да я ж на прошлой неделе...

— Полностью, Федя. Все каналы. Все четыре.

— Блин... Ладно, ладно. Но это два часа, Глеб Игорич! Два часа!

— Два часа. Промой.

Федя поворчал себе под нос и полез за растворителем.

Яна уже поднималась на второй этаж. К допечатной. Я шёл за ней и думал только об одном: там Лёша. Там компьютер. Там папка «Заказ сто семнадцать».

— Здесь у вас допечатная?

— Да. Два рабочих места. Лёша, наш мастер, сейчас на месте.

Лёша сидел за монитором в наушниках, и когда мы вошли, дёрнулся и свернул окно. Быстро. Привычно. Как всегда, когда кто-то заходил.

— Лёш, познакомься. Яна Викторовна. Новый технолог.

Лёша снял наушники. Двадцать восемь лет, худой, бледный, с красными веками от монитора.

— Алексей. Можно Лёша.

— Яна. Можно Яна Викторовна.

Не улыбнулась. Она вообще не улыбалась. За всё время осмотра ни разу. Чёлка, прямые плечи, ровный голос. Как макет: всё по сетке, ни одного элемента мимо.

— Лёша, покажи Яне Викторовне рабочее место. Второй компьютер, монитор, программы.

— Да, конечно!

Лёша засуетился, подвинул стул, включил второй монитор. Я стоял в дверях и смотрел, как Яна садится, как кладёт руки на клавиатуру, как привычным движением открывает программу и начинает проверять настройки.

Цветопроба. Профиль монитора. Разрешение. Всё по порядку, всё аккуратно.

Яна Соболева знала своё дело. И это было прекрасно, и это было ужасно, потому что человек, который знает своё дело, рано или поздно находит всё.

Я спустился в цех. Федя мыл красочный аппарат, матерясь вполголоса и разбрызгивая растворитель.

— Глеб Игорич!

— Чо?

— А она строгая! Технолог-то!

— С чего ты взял?

— С лица. Лицо строгое. И чёлка строгая. И вообще вся строгая. Как моя классная в школе. Тоже не улыбалась.

— Федя, мой красочный аппарат, а не языком чеши.

— Мою, мою! Но строгая, Глеб Игорич! Я вам говорю! Строгая! Она тут порядок наведёт!

Порядок. Если бы только порядок.

* * *

Три дня. Три дня она осваивалась, проверяла оборудование, настраивала цветопробу, разбиралась в потоке заказов. Я наблюдал из кабинета через стеклянную перегородку, как она работает: аккуратно, методично, не торопясь. Проверяла каждый макет, каждый цветовой профиль, каждую настройку.

Федя ходил за ней хвостом и показывал станки.

— А вот ламинатор! Горячий! Осторожно!

— Вижу, Фёдор Павлович. Я знаю, что такое ламинатор.

— А вот гильотина! Резкая! Палец отхватит!

— Фёдор Павлович. Я работала на гильотине два года.

— А вот... а вот...

— Фёдор Павлович, спасибо. Я разберусь.

Федя уходил обиженный, но через час возвращался.

— Яна Викторовна!

— Да?

— А чай будете? У нас тут чайник есть!

— Нет, спасибо.

— А с баранками?

— Нет.

— А...

— Фёдор Павлович!

— Всё, молчу!

На третий день она зашла в допечатную проверить настройки цветопробы на Лёшином компьютере. Лёша вышел покурить. Она села за его стол, открыла программу, начала проверять профили.

Я сидел в кабинете и грыз ручку. Четвёртую за день.

Через стеклянную перегородку я видел, как она щёлкает мышкой. Как открывает папки. Как просматривает файлы. И как останавливается.

Замирает.

Лёшин компьютер. Папка «Заказ сто семнадцать». Она нашла её случайно или не случайно, этого я не знал, но она её нашла. И теперь смотрела на экран, на бланки, на протоколы МВД, на гербы Российской Федерации, на водяные знаки, нарисованные так, что от настоящих не отличишь.

Нога затряслась. Ручка хрустнула. Пятая.

Яна встала, аккуратно отодвинула стул и вышла из допечатной. Спустилась по лестнице. Прошла через цех мимо Феди, который орал: «Яна Викторовна, а у нас тут пурпурный привезли! НАСТОЯЩИЙ!» Молча прошла мимо. Шла ко мне. Шаги ровные, как метроном.

Вошла в кабинет. Закрыла дверь.

— Глеб Игоревич.

— Да?

Я положил ручку на стол, потому что грызть при ней не мог. Не хотел. Не стоило.

— На компьютере вашего мастера, в папке «Заказ сто семнадцать», лежат макеты бланков Министерства внутренних дел. Протоколы. Справки. Уведомления.

Тихо. Станок за стеной гудел ровно и глухо.

— С гербами Российской Федерации, — продолжила она, и голос её не дрогнул. — С водяными знаками. Которые не тиснёные, а нарисованные. Качественно нарисованные. Профессионально.

— Яна Викторовна...

— Это статья триста двадцать семь. Подделка официальных документов. До четырёх лет.

Тихо. Гул станка за стеной. Гул крови в ушах. Нога дёргалась так, что стол трясся.

— Это... Лёша. Сам. По своей инициативе.

Она посмотрела на меня. Карие глаза, ровные, спокойные, без единой эмоции. Чёлка, прямая линия, как поля в макете.

— Глеб Игоревич. Бланки напечатаны на вашем офсетном станке. Бумага с вашего склада. Краска ваша. «Своя инициатива» не работает.

— Откуда вы...

— Бумага. Мелованная, сто шестьдесят граммов, с водяным знаком. На вашем складе таких три пачки. Я проверила вчера, когда считала остатки.

Блядь. Она считала остатки бумаги. За три дня.

— И краска, — она не останавливалась. — Специальная, для документов. Не для буклетов. Не для визиток. Для документов. Она стоит отдельно, на нижней полке, за основным запасом. Спрятана. Но не для того, кто знает, что искать.

Я молчал. Ручка лежала на столе, целая, несгрызенная. Я хотел взять её и сунуть в зубы, но не мог пошевелиться.

— Яна Викторовна. Дайте мне... неделю.

— Зачем?

— Чтобы всё убрать. Макеты удалить. Бумагу списать. Краску утилизировать.

— Уничтожить улики?

— Закрыть тему.

Она молчала. Стояла передо мной, руки вдоль тела, чёлка ровная, взгляд прямой.

— Три дня, — ровным голосом, без нажима.

— Три?!

— Три. В четверг я приду на работу, и на компьютере Алексея не будет ничего, кроме легальных макетов. На складе не будет бумаги для документов. И краски специальной не будет.

— А если...

— А если будет, я ухожу. С макетами. В полицию.

Тихо. Станок за стеной. Федя загремел железом.

— ГЛЕБ ИГОРИЧ! — из цеха, сквозь стену. — ПУРПУРНЫЙ ПРИВЕЗЛИ! ТРИ БАНКИ! СТАВИТЬ?!

— Ставь, Федя! — крикнул я, не поворачиваясь. — Ставь!

— УРА! КРАСКИ! ЖИВЁМ, ГЛЕБ ИГОРИЧ! ЖИВЁМ!

Яна не шелохнулась. Ждала ответа.

— Три дня, — я кивнул. — Хорошо. Три дня.

— Хорошо.

Она развернулась и пошла к двери.

— Яна Викторовна.

Остановилась. Не обернулась.

— Вы никому не...

— Нет. Пока. Три дня, Глеб Игоревич.

Вышла. Закрыла дверь. Шаги по лестнице, ровные, спокойные.

Я упал в кресло и закрыл лицо руками. Пальцы были в краске, голубой и чёрной, и ладони пахли типографской химией.

Три дня. Она дала мне три дня.

Блядь.

* * *

Я просидел в кабинете до семи. Все ушли. Федя заглянул перед уходом.

— Глеб Игорич, я пошёл! Пурпурный на станке, утром запущу! А чо вы мрачный?

— Федя, иди домой.

— Ну мрачный же! Чо случилось?

— Ничо. Иди.

— Ладно, ладно. Но если чо, я рядом! Я ВСЕГДА рядом, Глеб Игорич! Как пурпурный! Без меня никуда!

— Федя.

— Ухожу!

Лёша заглянул через минуту. Бледный, с красными от монитора глазами.

— Глеб Игорич. Она была за моим компом.

— Знаю.

— И чо?

— И всё. Она нашла.

Лёша прислонился к дверному косяку. Руки в карманы, лицо серое.

— Пиздец?

— Не обязательно. Три дня. Она дала три дня.

— И чо через три дня?

— Через три дня на твоём компе не должно быть ничего. Вообще ничего, Лёш. Ни папки, ни файлов, ни истории, ни кэша. Чисто. Как будто никогда не было.

— А заказ сто семнадцать? Клиент...

— ЗАБУДЬ про клиента, Лёша! — я ударил ладонью по столу. Литеры на полке звякнули. — Забудь! Нет клиента! Нет заказа! Нет бланков! Всё!

Лёша вздрогнул.

— Ладно, Глеб Игорич. Ладно. Удалю. Всё удалю. Завтра.

— Сегодня.

— Сегодня?!

— Сейчас, Лёша. Сядь за комп и удали всё. Прямо сейчас. Я подожду.

Лёша кивнул и вышел. Через минуту я услышал, как наверху заскрипел стул и защёлкала клавиатура. Удаляет.

Я остался один. В кабинете, в тишине, среди литер.

Взял с полки «Я». Свинцовая буква, тяжёлая, холодная. Литера «Я» в гарнитуре «Бодони», с тонкими засечками и толстым штрихом. Ей сто двадцать лет. Я купил её на блошином рынке в Москве за пятьсот рублей, и продавец, старик в кепке, уверял, что этой буквой набирали Чехова.

Врал, конечно. Но красиво врал.

Яна. Буква «Я». Яна Соболева с прямой чёлкой и длинными пальцами, которые трут бумагу так же, как семь лет назад в библиотеке. Которая видит люфт на четвёртом валике за тридцать секунд. Которая считает остатки бумаги за три дня. Которая нашла папку «Заказ сто семнадцать» и не побежала в полицию, а пришла ко мне и дала три дня.

Зачем? Почему три дня? Почему не сразу?

Тридцать человек. Типография. Зарплаты. Семьи. Федя и его пурпурные подушки. Лёша и его красные веки. Наташа и её коробки с ручками.

Телефон зазвонил.

— Баб, я не приду на борщ. Работа.

— Глебушка, опять?

— Баб, потом. Всё потом.

— Глебушка, ты голос какой-то...

— Нормальный голос, баб. Устал. Целую.

— Целую. И ручку...

— Не грызу, баб. Не грызу.

Повесил трубку. Взял ручку и сунул в зубы.

Лёшин компьютер щёлкал наверху. Удалял. Чистил. Папка «Заказ сто семнадцать» исчезала файл за файлом: протоколы, справки, уведомления, бланки. Гербы Российской Федерации уходили в корзину, а из корзины в пустоту.

Нога дёргалась. Ручка скрипела на зубах.

На полке стояли двести литер. Двести букв, из которых можно сложить любое слово. «Типография». «Подделка». «Тюрьма». «Яна».

Я положил литеру «Я» обратно на полку.

Сверху послышались шаги. Лёша спустился, встал в дверях.

— Всё. Удалил. Почистил. Историю, кэш, временные файлы. Чисто. Как будто не было.

— Точно?

— Точно, Глеб Игорич. Я ж не первый раз. Ну... мы ж не первый раз.

Нет. Не первый. За три года я четыре раза чистил Лёшин компьютер. После каждого крупного заказа. Бланки печатались, бланки уходили, файлы удалялись. Система.

Только раньше никто не проверял. А теперь проверяет.

— Лёш.

— Да?

— Бумагу со склада. Специальную. Завтра вынеси. Тихо. В мусор.

— А краску?

— Краску я сам. Утром, до всех.

— Глеб Игорич...

— Чо?

— А она... точно не пойдёт в полицию?

— Она дала три дня, Лёша. Три дня значит три дня.

— А вдруг не значит?

— Значит, Лёша. Значит.

Не знаю, почему я был уверен. Что-то в её голосе, в её взгляде, в том, как она стояла передо мной. Не испуганная, не злая, не возмущённая. Спокойная. Как человек, который знает, что делает. Как профессионал, который видит ошибку в макете и говорит: исправьте.

Лёша ушёл. Я остался один. За окном темнело, и фонари во дворе типографии зажглись, бросая на стены жёлтый казённый свет.

Набрал Яну. Телефон в анкете, рабочий.

Три гудка.

— Да?

— Яна Викторовна. Печатников. Лёшин компьютер чистый. Бумагу и краску уберу завтра.

— Хорошо.

— Яна Викторовна...

— Да?

— Почему три дня? Почему не сразу?

Тишина в трубке. Секунда. Две.

— Потому что у вас тридцать сотрудников, Глеб Игоревич. Тридцать зарплат. Тридцать семей. Если я иду в полицию сегодня, завтра ваша типография закрыта. Тридцать человек на улице.

— А через три дня?

— Через три дня на вашем предприятии не будет ничего незаконного. И мне не с чем будет идти.

— Вы уничтожаете собственные доказательства?

— Я даю вам шанс, Глеб Игоревич. Один. Используйте.

Гудки. Она повесила трубку.

Я сидел в темнеющем кабинете, и литеры на полке поблёскивали в свете фонаря. Двести букв. И одна из них, «Я», стояла с краю, тяжёлая, свинцовая, бодониевская, с тонкими засечками.

Яна Соболева из библиотеки «Никитинка». Чёлка, пальцы, бумага. Семь лет.

И за три дня она нашла то, что я прятал три года.

Телефон зазвонил снова. Незнакомый номер. Я взял.

— Шрифт?

Голос мужской, хриплый, наглый.

— Вы ошиблись номером.

— Не ошибся, Шрифт. Ты думал, мы тебя потеряли? Шрифтов, Печатников, какая на хуй разница. Нам бланки нужны. Двести штук. К пятнице. Как обычно.

Нога перестала дёргаться. Ручка выпала из зубов и покатилась по столу.