ГЛАВА 2. ЦВЕТОПРОБА

* * *

— Мам! Мам, смотри!

Соня сидела на полу посреди комнаты, разложив вокруг себя фломастеры, карандаши и три листа бумаги. На первом листе красовалась буква «А». Не просто «А», не кривая детская палка с перекладиной. Ровная, с засечками, с тонким штрихом наверху и толстым внизу.

— Мам, это «А» в «Гарамон»!

Я присела рядом.

— Соня. Откуда ты знаешь «Гарамон»?

— Из книжки!

— Какой книжки?

— Ну той! Про зайца! Которую ты мне читала! Там внизу написано. Мелко. «Набрано шрифтом „Гарамон"». Я прочитала!

Шесть лет. Читает мелкий шрифт на последней странице детской книжки. Не картинки смотрит, а выходные данные.

— А вот тут, — Соня перевернула лист, — «Б»! Только я не знаю, в каком она шрифте. У неё засечки круглые. Это какой?

— «Таймс».

— «Таймс»! — Соня схватила карандаш. — А он красивый?

— Обычный. Для документов.

— Скучный?

— Ну... рабочий.

— А «Гарамон» красивый?

— Красивый, Сонь.

— Тогда я буду рисовать в «Гарамон»! «Таймс» скучный!

— А «Гарамон» это какой дядя придумал?

— Француз. Клод Гарамон. Пятьсот лет назад.

— ПЯТЬСОТ?! Ого! Он старый!

— Шрифт старый. Дядя давно умер.

— Жалко. Я бы ему спасибо за красивые буквы!

— Сонь, ты удивительная.

— Почему?

— Потому что тебе шесть лет, а ты хочешь сказать спасибо человеку, который жил пятьсот лет назад. За шрифт.

— А чо такого? Красивые буквы это важно!

Она уткнулась в лист и принялась выводить букву «В» с засечками. Аккуратно, высунув язык от старания. Серо-зелёные глаза сосредоточенные.

Серо-зелёные. Не мои. У меня карие. У моей мамы карие. У папы голубые. У Сони серо-зелёные. Откуда? От отца, которого она никогда не видела и о котором я никогда не говорила, потому что говорить было нечего. Три месяца в библиотеке, тихий роман среди шрифтовых каталогов, а потом он исчез. Без звонка, без записки, без объяснений. Был и не стало.

— Мам!

— Да?

— А на твоей работе буквы печатают?

— Да, Сонь. Печатают.

— Настоящие?! На бумаге?!

— На бумаге.

— А можно мне?! МОЖНО?! Посмотреть?!

— Потом, Соня. Мне сначала надо там освоиться.

— А когда «потом»?

— Скоро.

— Скоро это когда? Завтра? Послезавтра? Через неделю?

— Соня.

— Ну МА-АМ!

— Соня, я неделю работаю. Дай мне привыкнуть.

Она надулась, но ненадолго. Через минуту снова рисовала, и из-под карандаша вылезала буква «Г» с засечкой, похожей на козырёк.

Шесть лет. Шрифты. Засечки. Выходные данные. Откуда это в ней? Я дизайнер, да, но я не рисовала шрифты в шесть лет. Я в шесть лет рисовала принцесс и лошадей, как все нормальные девочки. А Соня рисует буквы.

Генетика. Слово, которое я старалась не произносить, потому что за ним стоял человек, которого я старалась не вспоминать.

— Ладно, Сонь, мне пора. Баба Лида придёт через десять минут.

— Баба Лида! Ура! Она мне принесёт книжку?

— Спроси у неё.

— А если книжка будет в «Гарамон», я её прочитаю! А если в «Таймс», не буду!

— Соня, ты будешь читать любую книжку. В любом шрифте.

— Ну ма-ам...

— Соня!

— Ладно, ладно. Но «Гарамон» красивее!

Я поцеловала её в макушку. Волосы каштановые, не мои. У меня чёрные, прямые. У Сони каштановые, мягкие. Как у него.

Не думать. Одеваться. Ехать на работу.

* * *

Типография встретила меня гулом станка и Фединым голосом из цеха.

— ЯНА ВИКТОРОВНА!

— Доброе утро, Фёдор Павлович.

— ДОБРОЕ! А У НАС ТУТ!..

— Фёдор Павлович, почему вы кричите? Я стою в двух метрах.

Федя осёкся. Посмотрел на меня, потом на станок, потом снова на меня.

— Привычка, — он развёл руками, разбрызгивая капли голубой краски. — Станок гудит, я перекрикиваю. А чо, громко?

— Очень.

— Ну... извините. Тихо скажу. У нас тут каталог на печать пришёл. Для мебельной фабрики. Шестнадцать полос, полноцвет. Глеб Игорич велел вам показать макет.

— Покажите.

— Он наверху. На Лёшкином компе. Ну, то есть на вашем теперь. На втором.

Я поднялась в допечатную. Лёша сидел за своим монитором, в наушниках, ссутулившись. Когда я вошла, дёрнулся. Привычка. Каждый раз, когда кто-то заходил, Лёша дёргался и сворачивал окно.

Раньше я не обращала внимания. Теперь обращала.

— Доброе утро, Алексей.

— Доброе, Яна Викторовна!

Он снял наушники и повернулся ко мне. Бледный, с тёмными кругами. Не высыпается или нервничает. Или и то, и другое.

— Мне Фёдор Павлович передал, каталог для мебельной фабрики.

— Да! Макет на вашем компе! Я скинул вчера вечером!

— Спасибо.

Я села за второй монитор и открыла файл. Каталог мебельной фабрики «Берёзка». Шестнадцать полос, полноцвет, мелованная бумага. Макет грамотный: сетка ровная, шрифты подобраны, фотографии в правильном разрешении. Кто-то тут умеет работать.

— Лёша, это вы верстали?

— Я!

— Хороший макет.

— Спасибо!

Он расцвёл. Мальчик, который получил пятёрку.

— Лёша, а вы давно тут работаете?

— Три года. После института. Дизайнерский.

— Нравится?

— Очень! Глеб Игорич классный! Нервный, да, но классный! Он меня всему научил! Цветопроба, спуск полос, треппинг! Всё!

— А до вас кто на допечатной сидел?

— Никто. Глеб Игорич сам. Один. Всё сам делал. И макеты, и печать, и допечатку. Три года один работал, представляете? Как робот.

— Один?

— Ну, с Федей. Но Федя это... ну вы понимаете. Федя это руки. А голова была Глеб Игорич.

— Только тут, — я ткнула пальцем в экран, — на седьмой полосе цветовой профиль слетел. Видите? Зелёный уходит в жёлтый.

Лёша наклонился к моему монитору.

— Где?!

— Вот. Диван «Уют». Обивка зелёная, а на экране горчичная. Профиль стоит... — я щёлкнула мышкой, — нет, профиль правильный. Значит, источник. Фотография снята при неправильном свете. Лампы накаливания?

— Ну... да. Фабрика прислала фото с телефона. При обычном свете. В цеху.

— Нужна цветокоррекция. Зелёный вытянуть, жёлтый придавить. Минут десять.

— Я сделаю!

— Я сделаю, Лёша. Это моя работа.

Он кивнул и отвернулся к своему монитору. Надел наушники. Через секунду я услышала тихий стук клавиш.

Я открыла фотографию и начала корректировать цвет. Привычная работа, привычные движения: мышка, пипетка, ползунки, баланс белого. Руки помнят, голова может думать о другом.

О Печатникове.

Три дня прошли. Я пришла в четверг и проверила Лёшин компьютер. Чисто. Ни папки, ни файлов, ни следов. На складе бумаги для документов нет. Краски специальной нет. Глеб выполнил условие.

И я осталась.

Не потому что простила. Не потому что наплевать. А потому что тридцать человек. Зарплаты. Семьи. Федя с его подушками и краской. Лёша с его бледным лицом. Наташа из кадров с её папками. Водители, грузчики, подсобники. Тридцать человек, которые ни в чём не виноваты и которые останутся на улице, если типографию закроют.

Я не добрая. Я практичная.

Глеб зашёл в допечатную через час. Без пиджака, рубашка мятая, на рукаве свежее пятно краски.

— Яна Викторовна, каталог для мебельной посмотрели?

— Смотрю. Цветокоррекция на седьмой полосе.

— Серьёзная?

— Нет. Десять минут.

— Хорошо. Спасибо.

Он стоял в дверях и не уходил. Нога дёргалась. Ручка в зубах.

— Яна Викторовна.

— Да?

— Спасибо. За три дня. За то, что остались.

— Я осталась не ради вас, Глеб Игоревич. Ради тридцати человек.

— Знаю. Всё равно спасибо.

Он развернулся и ушёл. Быстро, нервно, задев плечом косяк.

— Яна Викторовна!

Федя. Снизу, из цеха. Я подошла к перегородке.

— Да?

— А ЧАЁК?!

— Нет, спасибо, Фёдор Павлович.

— С БАРАНКАМИ! У МЕНЯ БАРАНКИ СВЕЖИЕ! ЖЕНА НАПЕКЛА!

— Фёдор Павлович, вы опять кричите.

— Ой. Извините. Тихо: чай? С баранками?

— Нет.

— А...

— Нет.

— А если...

— Фёдор Павлович!

— Молчу! Но баранки вкусные!

Я вернулась к монитору. Зелёный вытянулся, жёлтый ушёл. Диван «Уют» стал зелёным, как и положено.

На стуле рядом висел пиджак Глеба. Он оставил его вчера, когда прибегал наверх проверить макет и убежал обратно в цех, забыв пиджак. Серый, мятый, с пятном краски на рукаве. И из кармана торчала ручка. Синяя. Шариковая. Сгрызенная до половины.

Ручка.

Человек, который грызёт ручки. Синие. Шариковые. Нервный, с длинными пальцами в краске, который говорит быстро и перескакивает с мысли на мысль. Который роняет вещи, дёргает ногой и не может усидеть на месте дольше пяти минут.

Семь лет назад в библиотеке «Никитинка» стоял мужчина у стеллажа со шрифтовыми каталогами. Тихий, с бородой, без очков, с длинными волосами. И с ручкой в зубах. Синей. Шариковой.

«Вы тоже шрифты?»

«Тоже.»

«Гарамон или Таймс?»

«Гарамон. Таймс для чиновников.»

«Вы мне нравитесь.»

Глеб. Его звали Глеб. Глеб Шрифтов. Он рассказывал про литеры, про наборные кассы, про старые типографские каталоги. Он приносил мне в библиотеку свинцовые буквы и клал на стол, как другие кладут цветы. «Вот, это «Л». Елизаветинская антиква. Ей двести лет. Для вас.» Я смеялась. Кто дарит женщине свинцовые буквы?

Три месяца. Потом он исчез.

Директор типографии «Печатников Принт» тоже Глеб. Глеб Игоревич Печатников. Нервный, в очках, без бороды, с короткими волосами. Другой человек. Другая фамилия. Другое лицо.

Но ручка. Синяя. Шариковая. Сгрызенная.

Совпадение. Половина мужиков в России грызут ручки.

Я убрала пиджак на спинку стула и вернулась к макету.

* * *

В обед Федя притащил мне чай. Не спрашивая.

— Фёдор Павлович, я же...

— Яна Викторовна, это не чай, это забота. Различайте!

Он поставил кружку на стол. Кружка с надписью «Печатников Принт» и логотипом, который выглядел как нарисованный вручную.

— Кто логотип рисовал?

— Глеб Игорич! Сам! Он тут всё сам рисует. Логотип, визитки, вывеску. У него руки, Яна Викторовна! Золотые! Ну, разноцветные. Но золотые!

— А давно он типографию открыл?

— Десять лет. Я семь из них тут. С самого почти начала.

— А до типографии чем занимался?

Федя замялся. Потёр затылок, оставив на волосах голубой след.

— Ну... печатал.

— Что печатал?

— Ну... разное. Глеб Игорич не любит про «до». Говорит, «до» это другая жизнь. Как другой шрифт. Был один, стал другой.

— А какой был?

— Яна Викторовна, вы чо, допрос?

— Интересуюсь.

— Ну... — Федя почесал нос и размазал пурпурный. — Он сидел. Ходка. Четыре года. За подделку документов.

Тишина. Станок гудел внизу.

— За подделку документов, — повторила я.

— Ну да. Давно. Он молодой был. Глупый. Дипломы печатал, потом ещё чо-то... Но он завязал! Давно! Типографию открыл, честную! Ну, почти.

— Почти?

— Ну... честную! — Федя замахал руками. — Честную, Яна Викторовна! Глеб Игорич хороший! Он нервный, да, и ручки грызёт, и ногой дёргает, но хороший! Вы не думайте!

— Я не думаю, Фёдор Павлович. Я спрашиваю.

— Ну вот. А ещё он бабушке звонит каждый вечер. Зоя Ивановна. Восемьдесят лет. Библиотекарь. Она ему всё время говорит: «Глебушка, честно!» И он старается! Ну... почти.

— Вы часто говорите «почти», Фёдор Павлович.

— Ну... — Федя развёл руками и уронил тряпку. — А жизнь такая, Яна Викторовна. Почти честная. Почти нормальная. Почти правильная. Кто живёт на сто процентов правильно? Вы?

Я промолчала. Потому что он был прав, и потому что отвечать на этот вопрос мне не хотелось.

— Ладно, Фёдор Павлович. Спасибо за чай.

— Пожалуйста! А завтра принесу с баранками! Жена ещё напечёт!

— Фёдор Павлович...

— Молчу!

Он ушёл, оставив на дверной ручке голубой отпечаток.

Подделка документов. Ходка. Четыре года. Типография. Бланки на Лёшином компьютере. Папка «Заказ сто семнадцать». Глеб Печатников, бывший зэк, нынешний директор. Нервный, сгрызает пять ручек в день, дёргает ногой, собирает свинцовые литеры.

Собирает свинцовые литеры.

Я поставила кружку на стол. «Печатников Принт». Логотип, нарисованный вручную. Буква «П» с засечками, стилизованная под старинный типографский шрифт.

Засечки. Гарамон. Литеры.

«Вот, это «Л». Елизаветинская антиква. Ей двести лет. Для вас.»

Нет. Совпадение. Мало ли кто собирает литеры. Мало ли кто любит шрифты.

Но ручка. Синяя. Шариковая. Сгрызенная.

И имя. Глеб.

* * *

В три часа в цеху что-то загремело, и Федя заорал так, что стены тряслись.

— БЛЯДЬ! ЛАМИНАТОР! ОПЯТЬ!

Я спустилась. Ламинатор стоял, из него торчал покорёженный лист, и Федя держался за голову обеими руками, размазывая краску по волосам.

— Чо случилось?

— Замялся! Лист замялся! Каталог, блядь, для мебельной фабрики! Первый тираж!

Глеб выскочил из кабинета. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, с ручкой в зубах.

— Федя, чо?!

— Ламинатор, Глеб Игорич! Лист замялся! На входе перекосило!

— Направляющие проверял?

— Проверял!

— Плохо проверял, Федя! — Глеб наклонился к ламинатору, вытащил покорёженный лист, посмотрел на валики. — Вот. Левая направляющая сбита. На два миллиметра. Видишь?

— Не-е... Где?

— Вот! — Глеб ткнул пальцем. — Вот тут! Два миллиметра, Федя! Два! А лист перекашивает на пять! Потому что два на входе, это пять на выходе! Геометрия!

— Глеб Игорич, я ж не геометр! Я печатник!

— А печатник должен знать геометрию! Иначе все листы будут кривые, как твоя логика!

— Обижаете, Глеб Игорич!

Я стояла в стороне и смотрела. Глеб у ламинатора, с ручкой в зубах, с пальцами в краске, наклонившись над станком. Длинные тонкие пальцы. Быстрые, точные движения. Он поправил направляющую за тридцать секунд, вставил новый лист, запустил ламинатор.

— Пошёл! Видишь?! Ровно!

— Ровно, Глеб Игорич! Ровно! Вы гений!

— Я не гений, Федя. Я печатник. Который знает геометрию.

— А я чо?!

— А ты Федя. Который знает, где краска.

— Ну! Это тоже наука!

— Конечно, наука. Иди, учёный. Печатай.

— Ну это и есть гений!

Глеб выпрямился, и наши взгляды встретились. Он замер на секунду, потом отвернулся, сунул ручку в карман и быстро пошёл к кабинету. Нога чуть дёргалась при ходьбе, как у человека, который постоянно давит пружину внутри.

Пальцы в краске. Длинные. Тонкие.

Как у того, кто клал свинцовую букву «Л» на библиотечный стол и говорил: «Для вас.»

* * *

Вечером я забрала Соню у бабы Лиды и пошла домой через центр. Мимо университета, мимо парка, мимо...

— Мам, пойдём в библиотеку!

— Соня, поздно.

— Ну мам! Там книжки!

— Дома тоже книжки.

— Дома старые! А в библиотеке новые! И там тётя Марина! Она мне в прошлый раз дала книжку с картинками! Про кота! И знаешь чо?!

— Чо?

— Книжка была в «Гарамон»! Я проверила!

— Соня, ты проверяешь шрифт в каждой книге?

— ДА!

— Зачем?

— Потому что интересно! Мам, ну пожалуйста! В библиотеку! Пять минут!

— Соня...

— ПЯТЬ МИНУТ, МАМ!!

— Хорошо. Пять минут.

«Никитинка» стояла на своём месте, как и семь лет назад. Колонны, широкие ступени, тяжёлые двери. Я работала тут два года после института, в отделе редких книг, среди пыли и кожаных переплётов, и ушла, когда Соне исполнился год, потому что зарплата библиотекаря и зарплата матери-одиночки не совпадали ни по одному параметру.

Соня потянула меня за руку.

— Мам, пойдём! Тётя Марина! Книжки!

— Иди, Сонь. Я догоню.

Соня убежала к стойке, а я пошла вглубь зала. Привычной дорогой, мимо стеллажей с художественной литературой, мимо краеведческого отдела, в самый конец, где стояли справочники по полиграфии и шрифтовые каталоги.

Стеллаж был на месте. Третий от окна, нижняя полка. Каталоги шрифтов, типографские справочники, учебники по вёрстке. Пыльные, старые, почти забытые. Никто их не берёт. Никому они не нужны.

Мне были нужны. Ему были нужны.

Семь лет назад я стояла у этого стеллажа и перебирала каталоги, когда услышала за спиной:

«Вы тоже шрифты?»

Я обернулась. Мужчина. Высокий, худой, сутулый. С бородой, без очков, с длинными волосами, собранными в хвост. И с ручкой в зубах. Синей. Шариковой.

«Тоже.»

«Гарамон или Таймс?»

«Гарамон. Таймс для чиновников.»

Он улыбнулся. Широко, открыто, не нервно. Спокойный, тихий, библиотечный.

«Вы мне нравитесь.»

Глеб Шрифтов. Так он представился. Глеб. Шрифтов. Фамилия смешная, говорящая, как из плохого романа. «Мне мама всю жизнь говорит: с такой фамилией ты обязан был стать типографом. Или переводчиком. Я стал типографом.»

Три месяца мы встречались у этого стеллажа.

«Смотри, Ян. Елизаветинская антиква. Видишь засечки? Длинные, мягкие.»

«Как музыка.»

«Именно. Ты понимаешь. Никто не понимает, а ты понимаешь.»

«Потому что я тоже больная, Глеб. Шрифтами.»

«Мы не больные. Мы видим то, чего другие не видят.»

Он приносил мне литеры: свинцовые, деревянные, медные. Я показывала ему редкие книги из хранилища.

А потом он пропал. Телефон выключен. Квартира пустая. Соседи не знают. Как не было.

Через два месяца тест показал две полоски.

— Мам!

Соня. С книжкой в руках. Про какого-то медведя.

— Мам, тётя Марина дала! Про медведя! И знаешь чо?!

— Чо?

— «Таймс»! Фу! Но я всё равно прочитаю!

— Молодец, Сонь.

— А мам, ты чо тут стоишь? У полки? Чо тут?

— Ничего, Сонь. Каталоги. Старые.

— А про шрифты?

— Про шрифты.

— ПОКАЖИ!

— Соня, они тяжёлые. И пыльные.

— Я люблю пыльные! Пыльные самые интересные! Баба Лида говорит, чем пыльнее книга, тем умнее!

— Баба Лида преувеличивает.

— А вот эта! Мам! Вот эта толстая! Она самая пыльная! Значит, самая умная!

— Соня, не трогай, она тяжёлая.

— Я сильная! Вот! — Соня потянула каталог с полки. — Ой. Ой, мам, она реально тяжёлая.

— Я же говорила.

— А чо тут написано? «Шрифты... России... восемнадцатый... двадцатый...» Мам, это старинная!

— Да, Сонь. Очень старинная.

— Нет! Баба Лида знает!

— Скучные?

— Нет. Не скучные.

Я погладила корешок каталога. Тот самый. «Шрифты России. восемнадцатый — двадцатый век». Он брал его с полки, листал, показывал мне: «Вот, смотри. Елизаветинская антиква. Тысяча семьсот пятьдесят третий год. Видишь засечки? Длинные, мягкие. Как музыка.»

Глеб Шрифтов. Тихий, с бородой, без очков. С ручкой в зубах.

Глеб Печатников. Нервный, без бороды, в очках. С ручкой в зубах.

Глеб. И Глеб.

Шрифтов. Печатников.

Шрифт. Печать.

— Мам! Пойдём! Домой! Я медведя хочу читать!

— Идём, Сонь.

Я взяла дочь за руку и пошла к выходу. Мимо стеллажей, мимо стойки, мимо тёти Марины, которая помахала нам рукой.

Шрифтов стал Печатниковым. Шрифт стал печатью. Борода стала щетиной. Линзы стали очками. Длинные волосы стали средними.

Но ручка осталась. Синяя. Шариковая. Сгрызенная.

И пальцы. Длинные, тонкие, в краске.

— Мам, а у тебя начальник нервный?

— С чего ты взяла?

— Ты вчера говорила бабе Лиде: «Начальник нервный, ногой дёргает и ручки грызёт». А ты знаешь кого я видела по телеку? Тоже мужик ручку грызёт. Смешной!

— Смешной, Соня. Смешной.

— А он молодой?

— Кто?

— Начальник твой!

— Соня, тебе зачем?

— Интересно! А он женатый?

— Соня!

— Ну мам! Баба Лида говорит, тебе мужик нужен! Который буквы любит! Как ты!

— Баба Лида слишком много говорит.

— Баба Лида умная!

— Баба Лида сводница.

— А чо такое «сводница»?

— Неважно. Идём.

Мы вышли на улицу. Вечер, тёплый, весенний. Фонари зажигались один за другим, и тени ложились на тротуар ровными полосами.

Глеб Шрифтов. Глеб Печатников.

Нет. Не может быть.

Но завтра, на работе, я посмотрю ему в лицо. И спрошу... Нет. Не спрошу. Посмотрю.

Соня дёрнула меня за руку.

— Мам! А давай я нарисую букву «Я»! Большую! В «Гарамон»! И подарю тебе!

— Давай, Сонь.

— А потом нарисую «С»! «С» как Соня! «Я» и «С»! Рядом! Будут стоять на полке! Как подружки!

Я сжала её ладонь. Маленькая, тёплая, с карандашной пылью на пальцах.

Завтра я приду в типографию и посмотрю на Глеба Печатникова. На его пальцы. На его ручку. На то, как он наклоняется над станком, сутулясь, как человек, который всю жизнь стоит над печатным прессом.

И пойму. Или не пойму.

Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Я взяла.

— Яна Викторовна?

Голос мужской. Не Глеба. Незнакомый. Спокойный, ровный, вежливый.

— Да?

— Майор Лосев. Федеральная служба безопасности. Отдел по борьбе с подделкой документов. Мне нужно с вами поговорить. О вашем работодателе.