ГЛАВА 3. КОСА

* * *

Перец стоял передо мной и выглядел так, будто его сейчас вырвет. Или расстреляют. Или и то и другое.

— Тимур Русланович, я должен вам кое-что... ну... рассказать.

Восемь утра. Я ещё не допил чай. Пиала стояла на салфетке, от неё шёл пар, и за окном порт просыпался, как всегда, медленно и лязгая.

— Говори.

— Я ей... ну... написал.

— Кому?

— Савельевой. СМС. Вчера. Вечером.

Я поставил пиалу. Медленно. Аккуратно. По центру салфетки.

— Что написал, Лёня?

— Ну... «Не лезьте в чужие контейнеры. Дружеский совет.» Вот так. Примерно. Ну, может, чуть не так, но смысл...

— Лёня.

— Да?

— Ты ей угрожал?

— Не угрожал! Это дружеский совет! Я же написал «дружеский»!

— «Не лезьте в чужие контейнеры» это дружеский совет?

— Ну...

— «Не лезьте в чужие контейнеры» это угроза, Лёня. В любом суде, в любой прокуратуре, в любом отделении полиции это будет квалифицировано как угроза. Давление на свидетеля. Статья 309 УК.

Перец побелел. Под рыжими веснушками стала проступать серая зелень, как на старой штукатурке.

— Тимур Русланович... я не хотел... я думал...

— Ты думал, Лёня? Правда думал? Чем? Вот этим? — я постучал пальцем по собственному виску. — Ты думал, что незнакомая баба, которая за две недели нашла расхождение по весу и по времени, получит анонимное СМС «не лезьте» и испугается? И перестанет лезть? Ты ПРАВДА, блядь, так думал?!

— Ну... да...

— Лёня. Она таможенный брокер с семилетним стажем. Она видела вещи похуже, чем твоё СМС. Если она пойдёт с этим сообщением в полицию, нам конец. Не ей. Нам. Мне. Тебе. Аслану. Всем.

— Она не пойдёт!

— Откуда ты знаешь?!

— Ну... я... она... она не из таких!

— Из каких «таких», Лёня?! Ты её две недели знаешь! Ты её знаешь по имени-отчеству и по размеру каски! И ты решил ей угрожать?!

Перец стоял, опустив голову, и теребил край жилетки. Усы обвисли. Он был жалкий, и мне хотелось его ударить, но бить Перца было всё равно что бить кота, который нагадил на ковёр: бессмысленно, жестоко и не решает проблему.

— Номер, — я протянул руку. — Какой номер.

— Одноразовый. Купил симку на рынке. За триста рублей.

— Выкинул?

— Ну...

— Лёня.

— Не совсем...

— Где он?

— В ящике стола. На складе. Под документами.

— Под документами. — Я закрыл глаза на секунду. — Под документами, которые Савельева проверяет каждый день.

— Она в мой ящик не лезет!!

— Пока не лезет, Лёня. ПОКА. Принеси телефон. Сейчас. И сломай при мне. Симку вынь и сломай отдельно. Понял?

— Понял, Тимур Русланович!

— И, Лёня. Если ты ещё раз, хоть раз, хоть полраза, сделаешь что-нибудь подобное без моего ведома, я тебя уволю. Не переведу, не понижу, не лишу премии. Уволю. И двенадцать лет совместной работы тебя не спасут. Понял?

— Понял...

— Иди.

Перец вышел. Тихо, на цыпочках, бочком, как краб. Дверь прикрыл беззвучно.

Я встал и подошёл к окну. Порт внизу, контейнеры, краны, море. Обычное утро. Обычный день. Обычный ебанутый идиот, который отправил анонимную угрозу единственному человеку в компании, который может отправить нас всех на нары.

Через десять минут Перец вернулся с дешёвым кнопочным телефоном. Положил на стол.

— Вот.

— Ломай.

— Как?

— Руками, Лёня.

— Он... он крепкий...

— Лёня. Возьми телефон. И сломай. При мне.

Перец взял телефон двумя руками и попытался разломить. Телефон не поддавался. Перец кряхтел, краснел, усы торчали в стороны, и телефон трещал, но держался.

— Тимур Русланович, он не ломается!

— Об стол, Лёня.

Перец ударил телефоном об стол. Один раз, другой, третий. На четвёртый корпус треснул, экран разлетелся. Перец вынул симку, переломил пополам и положил обломки передо мной.

— Вот. Всё.

— Хорошо. Теперь выкинь в море. Не в мусорку, не в контейнер. В море. С причала. Понял?

— Понял.

— Иди.

Перец ушёл. Я сел, взял пиалу, отпил. Чай остыл.

Мне нужно было подумать.

Савельева получила СМС. Что она сделала? Варианты: пошла в полицию, написала заявление, показала номер, началась проверка. Или: сдрейфила, собрала вещи, уволилась. Или: ничего. Промолчала. Удалила. Пошла на работу.

Я включил камеру на проходной. Восемь пятьдесят. Савельева прошла через турникет, кивнула охраннику, поднялась на первый этаж. Блузка, юбка, папка, коса через плечо. Как обычно. Как каждый день.

Ничего не изменилось.

Я переключил камеру на общий кабинет. Она села за стол, включила компьютер, открыла папку. Начала работать.

Ничего.

Она получила анонимную угрозу и пришла на работу как ни в чём не бывало. Не побежала в полицию. Не уволилась. Не устроила истерику. Пришла, села, открыла папку.

Почему?

Потому что сильная. Или потому что ей некуда идти. Или потому что она решила молчать и работать, и блокнот с записями лежит у неё в сумке, под подкладкой, как страховка на случай, если ситуация выйдет из-под контроля.

Все три варианта вызывали уважение. И все три были опасны.

Я набрал Аслана. Два гудка.

— Ну?

— Аслан. Перец отправил ей СМС. Угрозу. Анонимно.

— И?

— Она не отреагировала. Пришла на работу, сидит, работает.

— Значит, проглотила. Хорошо.

— Не хорошо, Аслан. Она не проглотила. Она записала. Она всё записывает. Номер, текст, дату. Если когда-нибудь всплывёт...

— Тимур. Ты слишком много думаешь. Баба получила предупреждение, заткнулась. Всё. Работайте дальше.

— Аслан. Если она пойдёт в полицию с этим номером...

— Номер одноразовый. Не пробьют.

— Номер одноразовый, но Перец купил симку на рынке у Гоги. Гога стоит на камере. Камера городская. Если полиция запросит записи, увидят Перца, который покупает одноразовую симку за день до угрозы.

Аслан молчал.

— Аслан. Ты слышишь?

— Слышу. Перец идиот.

— Перец мудак, и я его уже отимел. Но вопрос не в Перце. Вопрос в ней.

— Что в ней?

— Она не боится. Аслан, она не боится. Она получила угрозу и пришла на работу. Таких людей не пугают СМС. Таких людей либо покупают, либо...

— Либо?

— Либо с ними договариваются. По-другому.

— По-другому это как? — голос Аслана стал тяжелее, и я услышал в нём то, что слышал всегда, когда Аслан думал о простых решениях. Аслан любил простые решения.

— Аслан. Не трогай её.

— Я не трогаю.

— И не будешь трогать. Ни её, ни её мать, ни её дочь.

— Тимур...

— Аслан. Я серьёзно. Без шуток. Без намёков. Без «дружеских советов». Ничего. Она мой вопрос. Я разберусь.

— Ты каждый раз...

— Аслан. Стоп. Неделю ты мне дал. Прошло три дня. Дай мне неделю.

Аслан затянулся. Сигарета трещала в трубке.

— Ладно. Неделю. Но, Тимур, если через неделю она всё ещё ходит с блокнотом и записывает мои контейнеры...

— Наши контейнеры, Аслан. Наши.

— Ваши, наши, хрен с ними. Если через неделю она всё ещё проблема, я решу. Сам. Без тебя. Без Перца. Сам.

Сбросил.

Я убрал телефон. Пальцы переплелись на столе. Быстрее обычного.

Аслан. Мой двоюродный брат. Кровь. Семья. Человек, с которым мы начинали в двадцать два года, с одного контейнера и двух тысяч долларов. Человек, который прикрывал меня в зоне через диаспору. Человек, который мог решить проблему просто и быстро, и его «просто и быстро» обычно означало, что проблема исчезала вместе с человеком.

Не с ней. Не с Савельевой.

Я смотрел на камеру. Она сидела за столом и работала. Коса через плечо. Пальцы на клавиатуре. Блокнот рядом, закрытый.

Кто ты, Савельева?

* * *

Дни шли. Вторник, среда, четверг.

Перец ходил на цыпочках и разговаривал шёпотом, что для Перца было примерно как для нормального человека орать через мегафон. Савельева работала. Молча, профессионально, без вопросов. Сорок контейнеров за вторую неделю. Ни одного замечания.

Она больше не ходила к третьей секции. Не спрашивала про вес. Не задавала неудобных вопросов Перцу.

Хуёво. Это было хуже, чем вопросы. Вопросы означают, что человек ищет. Молчание означает, что человек уже нашёл.

В четверг вечером Перец принёс мне чай и сел напротив.

— Тимур Русланович, можно вопрос?

— Можно.

— Она... Савельева... почему она замолчала?

— Потому что умная, Лёня.

— Это плохо?

— Это зависит от того, что она решит делать дальше.

— А что она может решить?

— Молчать и работать. Это лучший вариант для всех.

— А если не лучший?

— Тогда нелучший, Лёня. Но об этом мы подумаем, когда придёт время.

— А когда придёт?

— Лёня. Пей чай. Не думай.

— Я не могу не думать! Я третью ночь не сплю! Жена спрашивает, чего ворочаюсь! Я ей говорю: «На работе проблемы!» Она говорит: «Какие проблемы?!» Я говорю: «Бухгалтерские!» Она говорит: «Какие бухгалтерские, ты на складе работаешь!» Я говорю: «Складские!» Она говорит: «Что за складские?!» Я говорю: «Трубы!» Она говорит: «КАКИЕ ТРУБЫ?!»

— Лёня. Стоп.

— И я, Тимур Русланович, ёб твою мать, уже не знаю, какие трубы!! Я Савельевой говорю «трубы», жене говорю «трубы», всем трубы, а труб-то нету!! Нет труб, Тимур Русланович!! Пиздец!! Нет!!

— Лёня. Дыши.

Перец замолчал. Вцепился в кружку и стал пить чай мелкими глотками, обжигаясь и морщась. Усы намокли.

— Тимур Русланович.

— Да.

— А может... ну... может, ей зарплату поднять? Ну, Савельевой? Чтобы она... ну... чтобы ей хорошо было? Чтобы она не хотела... ну... уходить? Или стучать?

— Лёня. Ты предлагаешь купить таможенного брокера прибавкой к зарплате?

— Ну... типа того...

— Лёня. Если я ей подниму зарплату через две недели после начала работы, она поймёт зачем. И тогда она решит, что мы её боимся. А если она решит, что мы боимся, она поймёт, что у неё есть власть. А власть, Лёня, опасная вещь. Особенно в руках человека, который умеет считать.

— Ну... блядь! А чё тогда?!

— Ничего. Работаем. Ждём. Смотрим.

— На чё смотрим?!

— На неё, Лёня. На неё.

Перец ушёл. Я остался в кабинете.

Смотрел на камеру. Она работала.

Пятница. Конец второй недели.

Шесть вечера. Кабинеты пустели. Грузчики расходились. Перец уехал первым, нервный, рыжий, махнув рукой на прощание.

Я сидел за столом и разбирал контракт с перевозчиком из Мерсина. Новый маршрут, новый судовладелец, легальный груз: керамическая плитка, четыре контейнера в месяц. Нормальная работа. Та самая, которая составляла девяносто процентов моего бизнеса и ради которой я нанял Савельеву.

Семь вечера. За окном темнело. Я встал, чтобы выключить свет и уехать.

Из общего кабинета на первом этаже доносился стук клавиш. Кто-то ещё работал.

Я спустился. Дверь была приоткрыта.

Савельева сидела за столом. Одна. Монитор светился, бумаги разложены, блокнот открыт. Она печатала, глядя в экран, и правой рукой перебирала косу. Расплела кончик, сплела обратно. Расплела, сплела.

Привычка. Нервная, автоматическая. Она не замечала, что делает это.

Я стоял в дверях и смотрел, и что-то внутри меня сдвинулось. Не в груди, не в голове, а где-то глубже, в том месте, которое не имеет названия и которое просыпается раз в десять лет, когда видишь то, что видеть не ожидал.

Коса. Тёмно-русая. Через плечо. Пальцы перебирают, расплетают кончик, заплетают обратно.

Волгоград. Семь лет назад. Балкон. Вечеринка.

Она стояла у перил с бокалом вина, в джинсах и свитере, волосы заплетены в косу, перекинутую через левое плечо, и она нервничала, потому что не знала, что сказать чеченцу с чёрными зрачками, который не пил и смотрел на неё молча. И она делала то же самое: расплетала кончик, заплетала, расплетала, заплетала. И ямочки на щеках, когда наклонялась к бокалу и делала вид, что пьёт.

Я стоял в дверях кабинета и не дышал.

Нет. Не может быть. Совпадение. Мало ли женщин заплетают косу, когда нервничают. Мало ли женщин из Волгограда. Мало ли тёмно-русых кос на свете.

Но ямочки.

Она повернулась к бумагам, нахмурилась, и на правой щеке проступила ямочка. Одна. Маленькая. Как точка после предложения.

Та самая.

— Савельева.

Она вздрогнула. Подняла голову. Зелёные зрачки, густые ресницы, и ямочки исчезли, потому что лицо стало серьёзным.

— Тимур Русланович. Я не слышала, как вы вошли.

— Поздно. Иди домой.

— Мне нужно закончить ДТ по керамике. Утром отправлять на пост.

— Утром, Савельева. Не сегодня.

Она помолчала. Потом начала собирать бумаги. Папку, блокнот, ручку. Я стоял в дверях и смотрел, и мне нужно было уйти, но ноги не слушались, потому что я смотрел на косу, на пальцы, на ямочку, и в голове крутилось одно слово: Волгоград. Волгоград. Волгоград.

— Тимур Русланович.

— Да?

— Вы стоите в дверях.

— Стою.

— Мне нужно выйти.

Я отступил. Она прошла мимо, и от неё пахло мёдом и чем-то детским, мылом или шампунем, и я стоял и вдыхал этот запах, и мёд был такой же, как у наны, тёмный, луговой, и от этого внутри стало горячо и неправильно.

— Савельева.

Она остановилась в коридоре. Обернулась.

— Ты из Волгограда.

— Да. Это в анкете.

— Университет. Международная торговля.

— Да. Откуда вы...

— Из анкеты.

Мы стояли в коридоре, она с папкой в руке, я у дверного косяка. Метр между нами. И тишина, в которой я слышал, как гудит лампа над головой и как далеко, на рейде, бьёт волна о бетон волнолома.

— Когда закончила?

— Семь лет назад. Почему спрашиваете?

— Интересно.

— Вам интересно, когда я закончила университет?

— Мне интересно, Савельева, откуда ты знаешь порт так, будто родилась на причале. Семь лет опыта и диплом. Логично.

— Логично, — она кивнула. — Спокойной ночи, Тимур Русланович.

— Спокойной ночи.

Ушла. Стук каблуков по лестнице, потом по коридору первого этажа, потом ничего. Дверь на улицу хлопнула.

Я стоял в коридоре. Один.

Волгоград. Семь лет назад. Факультет международной торговли. Год выпуска совпадает. Возраст совпадает. Коса совпадает. Ямочка совпадает.

Я вернулся в кабинет. Сел за стол. Открыл папку с личными делами сотрудников. Нашёл Савельеву.

Анкета. Савельева Евгения Павловна. Тридцать два года. Девичья фамилия: Крылова. Место рождения: Волгоград. Образование: ВолГУ, факультет международной торговли, год окончания. Семейное положение: разведена. Бывший муж: Савельев Андрей Геннадьевич, брак расторгнут.

Дети: дочь, Алия Андреевна Савельева, шесть лет.

Шесть лет.

Я закрыл папку. Открыл. Закрыл.

Шесть лет. Дочь. Алия. Волгоград. Семь лет назад.

Семь лет назад ей было двадцать пять. Вечеринка. Балкон. Вино. Коса. Ямочки. Одна ночь. Утром я уехал в Новороссийск. Через девять месяцев...

Нет. Стоп.

Алия Андреевна Савельева. Андреевна. Не Тимуровна. Отчество от бывшего мужа. Или от... нет. Андреевна. Бывший муж Андрей.

Но. Шесть лет. Если ей шесть, значит, родилась семь лет назад. Минус девять месяцев. Совпадает. Совпадает с вечеринкой.

Совпадение. Может быть совпадение. У неё был муж. Андрей. Может быть, Алия от Андрея.

Но в анкете: брак расторгнут. Когда? Я нашёл строку. Брак расторгнут, когда Алие было два года. Значит, она вышла замуж после рождения дочери. Или во время беременности. И развелась через два года.

Если Алия от Андрея, почему развод? Может, что угодно. Люди разводятся каждый день, по тысяче причин.

Но. Коса. Ямочки. Волгоград. Факультет. Год.

Я достал телефон. Открыл галерею. Листал, листал, листал. Старые фото, давнишние, ещё с прошлого телефона, перенесённые, потому что я не удалял ничего.

Нашёл.

Фотография. Волгоград. Семь лет назад. Вечеринка. Чужая квартира, человек двадцать, музыка, свет. Фото групповое, меня снял Рустам, знакомый из политеха. Я на переднем плане: тридцать два года, борода короче, пиджак дешевле, без седины. Рядом Рустам, какие-то ребята.

И на заднем плане, в углу, у стены, с бокалом в руке, девушка. Русая коса через плечо. Свитер. Лицо в полуобороте, нерезкое, но видно. Ямочка на правой щеке.

Я увеличил фото. Лицо расплылось в пикселях, но ямочка осталась. И коса. И бокал в руке.

Она. Или не она. Пиксели не дают стопроцентной уверенности. Семь лет. Лицо изменилось. Была студентка, стала женщина. Была улыбка, стали тени под зрачками.

Но коса. Коса та же.

Я положил телефон на стол. Пиала стояла на салфетке, чай давно остыл.

Пальцы переплетались быстро, быстрее, чем когда-либо.

Шесть лет. Дочь. Волгоград. Семь лет назад. Одна ночь. Девять месяцев.

Если Алия моя...

Нет. Стоп. Рано. Совпадение. Может быть совпадение. У неё был муж. Может быть, дочь от мужа. Может быть, хронология не та. Может быть, я ошибаюсь.

Но я не ошибался в людях. Никогда. Ни в зоне, ни на воле. Я видел человека и знал, кто он, за тридцать секунд. И я видел Савельеву, и я видел косу, и ямочку, и я знал.

Знал, но не мог сказать.

Потому что если скажу, пиздец, она узнает. Кто я. Что я. Бывший зэк, контрабандист, с наколками от запястий до плеч под белой рубашкой. Директор компании, через которую идут левые контейнеры с сигаретами из Турции.

Она уйдёт. С дочерью. И я потеряю обеих.

Я сидел за столом, в пустом кабинете, на втором этаже здания, которое построил сам, в порту, который поднял с нуля, и смотрел на фотографию семилетней давности, где на заднем плане стояла девушка с косой, которую я запомнил на одну ночь и забыл на семь лет, и которая теперь сидела этажом ниже и считала мои контейнеры.

Мне нужно было увидеть дочь. Алию.

Мне нужно было увидеть её и понять: мои ли у неё зрачки.

Телефон зазвонил. Нана.

Я посмотрел на экран. Десять вечера. Она не звонила в десять. Обычно я звонил утром, в семь. Она звонила, только если волновалась.

— Нана?

— Тимур? Ты не звонил утром. Ты всегда звонишь. Почему не звонил?

Утром. Я не звонил утром, потому что утром Перец рассказывал мне про СМС, и я орал на него, и забыл. Забыл позвонить нане. Впервые за двенадцать лет.

— Нана, прости. Работа. Закрутился.

— Тимур. Ты меня пугаешь.

— Нана, всё хорошо. Всё в порядке.

— Неправда. Ты врёшь. Я слышу, когда ты врёшь. Ты врёшь так же, как в детстве, когда разбил вазу и говорил, что кошка.

— Нана. У нас не было кошки.

— Вот именно! Поэтому я и знала, что врёшь! Тимур, что случилось?

— Ничего, нана. Правда. Просто... работа. Новая сотрудница. Хлопоты.

— Опять сотрудница! Ты мне в прошлый раз говорил «сотрудница»! Это та самая?

— Та самая, нана.

— Красивая?

— Нана...

— Что «нана»? Мне семьдесят один год, Тимур! Я хочу внуков! У всех моих подруг внуки! У Зары пятеро! У Хеды трое! А у меня ни одного! Ты один! Старший! И ничего!

— Нана. Спокойной ночи. Я позвоню утром. В семь. Как всегда. Прости, что забыл.

— Тимур. Ты ешь нормально?

— Ем, нана.

— Врёшь.

— Вру.

— Поешь. И позвони утром!

— Позвоню. Люблю тебя.

— И я тебя. Поешь!!

Положил трубку.

Внуки. Нана хочет внуков. А у неё, может быть, уже есть внучка. Шести лет. С чёрными кудрями. В Новороссийске. Этажом ниже.

Я встал. Подошёл к окну.

Порт лежал в темноте, огни причалов горели ровно, контейнеры стояли рядами, и море за ними было чёрное, без блеска, без края. Мой порт. Мои контейнеры. Моя жизнь. И в этой жизни, в которой были зона и контрабанда, наколки и пиалы, Аслан и Перец, ДТ и левые контейнеры, в этой жизни вдруг появилась женщина с косой и ямочкой, которая считает мой вес и, может быть, растит мою дочь.

Я достал фотографию ещё раз. Увеличил. Девушка с косой на заднем плане.

Сохранил на рабочий стол. Закрыл. Открыл.

Мне нужно было увидеть Алию. И если у неё мои зрачки, чёрные, с тяжёлыми веками, чеченские, то...

То я никуда. Никуда, ни от Жени, ни от дочери. Даже если это означает, что она узнает всё: зону, наколки, контрабанду, сорок седьмой контейнер. Всё.

Телефон. Набрал Перца.

— Тимур Русла...

— Лёня. Савельева. У неё есть дочь?

— Дочь? Ну... да... кажется... а чё?

— Как зовут?

— Не знаю... а зачем?

— Лёня. Узнай.

— Чё, прям сейчас?!

— Завтра. И, Лёня. Больше никаких СМС. Никаких угроз. Никаких «дружеских советов». Ничего. Понял?

— Понял, Тимур Русланович!

— Спокойной ночи.

— Спокойной...

Я сбросил. Выключил свет. Вышел из кабинета. Спустился по лестнице, вышел на улицу.

Ночь. Новороссийск. Ветер с моря, солёный, тёплый.

Я стоял у машины и смотрел на здание «ТимурЛогистик», двухэтажное, бетонное, с моим именем на вывеске. Двенадцать лет я строил это. Из ничего. Из одного контейнера и одной судимости. И через двенадцать лет в это здание пришла женщина с косой, которую я знал одну ночь семь лет назад и которая, может быть, родила мне дочь.

Сел в машину. Завёл.

Телефон на сиденье. Фотография на экране. Девушка с косой.

Я убрал телефон в карман и тронулся.

На светофоре у набережной достал снова. Открыл анкету. Перечитал строчку: «Дети: дочь, Алия Андреевна Савельева, шесть лет.»

Алия. Чеченское имя. «Возвышенная». Мама назвала дочь чеченским именем.

Зачем русская женщина из Волгограда назовёт дочь чеченским именем?

Потому что отец чеченец. Которого она знала одну ночь. Имя которого запомнила. И имя которого отразилось в имени дочери.

Светофор зажёгся зелёным. Я тронулся.

Мне нужно увидеть Алию. Мне нужно увидеть её зрачки.

___