ПРОЛОГ. ГРУЗ

* * *

Два часа ночи, и порт не спит.

Он вообще никогда не спит, этот порт, но ночью дышит иначе: тяжело, глухо, будто старик ворочается на мокрой от пота простыне. Краны качают стрелами над причалами, прожектора режут темноту на неровные куски, и где-то за волноломом бьёт волна о бетон, ровно и тупо, с интервалом в четыре секунды. Я считал.

Я стоял у борта погрузчика и смотрел на контейнер номер сорок семь.

Синий, двадцатифутовый, с облупленной маркировкой на борту. В документах он шёл как «моющие средства, порошок стиральный, 12 000 кг, страна отправления Турция, порт погрузки Стамбул». На самом деле внутри лежали восемьсот коробок сигарет без акцизных марок, упакованных в плёнку и переложенных поддонами с настоящим порошком по краям. Для запаха. Для проверки, если вскроют борт и сунут нос.

Не вскроют. Не должны. Но каждый раз, когда я стою вот так, в два часа ночи, у борта погрузчика, и смотрю на синюю железную коробку, в которой лежит мой третий срок, у меня немеют пальцы.

Я сцепил их и расцепил. Сцепил и расцепил.

Ладно. Работаем.

— Лёня!

Перец вынырнул из-за штабеля поддонов с таким видом, будто его кто-то за шиворот дёрнул из-под земли. Рыжий, мелкий, в оранжевой жилетке поверх куртки, с планшетом в одной руке и рацией в другой. Глаза бегали.

— Тимур Русланович, всё готово, погрузчик на месте, Серёга за рулём, Валерка страхует, ребята на складе ждут...

— Лёня. Тише.

Он осёкся. Я знал, что ему физически тяжело молчать: Перец разговаривал, как другие люди дышали, то есть непрерывно и без сознательного усилия. За двенадцать лет совместной работы я привык, но иногда хотелось взять его за рыжие усы и подержать так секунд десять. Для профилактики.

— Рыбкин где?

— На посту. Сидит в будке у второго причала. Ковыряется в бумагах.

— Один?

— Один. Тимур Русланович, я вам клянусь, он один, я проверил.

Рыбкин. Вот с Рыбкиным было плохо. Новый досмотрщик, двадцать шесть лет, из Краснодара, полгода на таможне, рожа честная, и взгляд такой, с прищуром, какой бывает у молодых ментов, которые ещё верят, что мир можно починить.

Купленные досмотрщики стоили от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч за контейнер, в зависимости от содержимого. Рыбкин был не купленный. К нему подходили, два раза. Первый раз он молча покачал головой. Второй раз встал и вышел из кабинета.

Такие, которые встают и выходят, самые опасные. Потому что непредсказуемые.

— Лёня. Если Рыбкин пойдёт к сорок седьмому, я должен знать об этом за три минуты. Понял?

— Понял, Тимур Русланович. А если пойдёт?

— Отвлечёшь.

— Как?!

— Лёня. — Я посмотрел на него, и он замолчал. — Ты двадцать лет людей отвлекаешь. Придумай.

Перец судорожно кивнул и побежал к причалу, стуча берцами по мокрому бетону. Я проводил его взглядом, потом повернулся к сорок седьмому.

Погрузчик подъехал. Серёга за рулём, молчаливый мужик из Ейска, грузит контейнеры шестнадцать лет. За левые получает пятьдесят тысяч сверху и молчит, как грунт на дне. Валерка страхует, следит за камерами, при необходимости поворачивает нужную так, чтобы она снимала стену склада, а не ворота.

Работаем.

Замок на контейнере щёлкнул. Створки разошлись, и я увидел стену коробок, плотно уложенных от пола до потолка. Верхний ряд, четыре коробки, с надписью «Порошок стиральный, 25 кг». Под ними, начиная со второго ряда и до самого дна, сигареты. Восемьсот коробок по десять блоков. Восемь тысяч блоков. Акцизная разница, если считать в рублях, три с половиной ляма чистых.

Мне хватило бы одного звонка, чтобы всё это уехало в склад, рассортировалось и через три дня разъехалось по точкам в Краснодарском крае. Один звонок. Пять минут. Дело, которое я ненавидел и от которого не мог отказаться.

Я достал телефон и набрал Аслана.

Гудок. Два. Три. Аслан не любил отвечать быстро, принципиально. «Пусть подождёт» было его жизненным кредо. Даже если звонил я.

— Ну? — голос Аслана, хриплый, густой, с чеченским рыком на гласных.

— Сорок седьмой открыт. Принимаем.

— Хорошо. Мои ребята на складе?

— На складе. Лёня координирует.

— Лёня... — Аслан помолчал. — Тимур, я тебе десять раз говорил, Лёня болтливый. Сменить надо.

— Лёня мой. Не трогай.

— Твой, твой. Всё твоё, пока всё идёт. Если встанет...

— Не встанет.

— Рыбкин?

— Рыбкин на посту, Лёня следит.

— Рыбкин мне не нравится, — голос Аслана упал на полтона, и в трубке стало слышно его дыхание. — Молодой, борзый, честный. Худшая комбинация.

— Я разберусь.

— Ты всегда говоришь «разберусь», Тимур. А потом я разбираюсь.

— Аслан.

Пауза. Длинная. Я слышал, как он чиркнул зажигалкой, затянулся.

— Ладно. Работай. Ночь длинная.

Я убрал телефон.

Ночь действительно длинная. Но не настолько длинная, чтобы я расслабился. Расслабляться на разгрузке левого контейнера было всё равно что закуривать на бензозаправке: может, пронесёт, а может, рванёт так, что фамилию по зубам восстанавливать будут.

Серёга вёл погрузчик ровно, без рывков. Первый поддон вышел из контейнера и поехал к воротам склада. Я шёл рядом, считая ящики. Двенадцать на первом. Двенадцать на втором. Двенадцать на третьем.

Рация зашипела.

— Тимур Русланович! — голос Перца, тонкий и быстрый. — Тимур Русланович! Рыбкин, сука, встал! Вышел из будки! Идёт к причалу!

Я остановился.

— К какому причалу?

— К нашему! К НАШЕМУ, ёпта!! К третьему!!

Я убрал рацию в карман и уставился на ворота склада, через которые уже заехал первый поддон. Второй стоял на полпути. Третий ещё внутри контейнера.

Три минуты. Может, пять. Рыбкин идёт пешком, от второго причала до третьего триста метров. Если не бежит, четыре минуты.

— Серёга. Стоп.

Погрузчик замер. Серёга выглянул из кабины.

— Тимур Русланович?

— Второй и третий обратно в контейнер. Быстро. Замок закрыть, пломбу навесить.

— Ту же пломбу?

— Ту же. Быстро, Серёга.

Серёга был хорош тем, что не задавал вопросов, когда слышал слово «быстро» определённым тоном. Погрузчик развернулся. Второй поддон поехал обратно.

Рация.

— Тимур Русланович, он на полпути! Сука, идёт с фонариком!! С ФОНАРИКОМ!!

Фонарик. Ебать. Рыбкин шёл проверять. Не случайно мимо прогуливался, а именно шёл, целенаправленно, с фонариком, в два часа ночи. Кто-то ему стукнул, или сам заметил движение на камерах, или просто молодой и рвётся.

— Лёня. Иди к нему. Перехвати.

— Как?! Он же идёт прямо сюда!

— Перехвати, Лёня. Документация по двадцать третьему контейнеру, помнишь? Там же у тебя вопросы были?

— Какие, блядь, вопросы?! У меня не было вопросов по двадцать третьему!

— Сейчас будут. Иди. Болтай. Тяни время. Три минуты. Лёня, ТРИ МИНУТЫ.

Тишина в рации. Потом шорох, стук берцев, тяжёлое дыхание.

— Понял. Три минуты. Блядь. Иду.

Я стоял и ждал.

Серёга загнал второй поддон обратно. Третий и так стоял внутри. Створки контейнера пошли на закрытие. Валерка подбежал с пломбой, цепляя её трясущимися пальцами. Пломба никак не лезла в паз, он тряс её, дёргал, ковырял ногтем.

Две минуты.

— Валера. Спокойно. Спокойно, слышишь?

Валерка глянул на меня, и его пальцы перестали трястись. Пломба щёлкнула, встала на место. Створки закрылись. Контейнер номер сорок семь снова выглядел как контейнер номер сорок семь: синий, двадцатифутовый, с облупленной маркировкой, с пломбой, с бумажкой на замке. «Моющие средства, порошок стиральный, 12 000 кг».

Из-за угла склада раздались голоса.

Перцов голос, высокий, торопливый, захлёбывающийся, и второй, моложе, спокойнее.

— ...вот я и говорю, Алексей Юрьич, там по двадцать третьему у нас нестыковка, вот смотрите, вот тут, по весу, нет, подождите, вот тут, нет, это не то, это другой лист, подождите, я сейчас найду...

Они вышли из-за угла. Перец, мокрый от пота, с планшетом, и Рыбкин: высокий, худой, в форменной куртке, с фонариком в руке. Фонарик он не включил, потому что Перец заслонял ему дорогу всем своим мелким телом, тыча в планшет и размахивая бумагами.

Рыбкин увидел меня. Я стоял у контейнера, руки в карманах пиджака. Спокойный. Костюм, рубашка, туфли. В два часа ночи, на причале. Среди кранов и контейнеров. В костюме.

— Тимур Русланович, — Рыбкин кивнул. — Поздно работаете.

— Отгрузка, Алексей Юрьич. Срочный контракт, утром судно уходит, нужно успеть.

— Какой контейнер?

— Двадцать третий. Вот Леонид Аркадьевич как раз вам показывает документацию. Там по весу... Лёня, что там по весу?

— По весу, ну, тут, это, Тимур Русланович, тут расхождение, пятнадцать килограмм, я поэтому и позвал Алексея Юрьича, чтобы он посмотрел, потому что, ну, я же не могу сам...

— Пятнадцать килограмм? — Рыбкин поднял бровь. — Вы меня ночью вытащили из-за пятнадцати килограмм?

— Леонид Аркадьевич, — я повернулся к Перцу, и он моментально сдулся, — излишне ответственный сотрудник. Извините за беспокойство, Алексей Юрьич. Пятнадцать килограмм мы решим утром.

Рыбкин молчал. Смотрел на меня, потом на контейнер за моей спиной, потом снова на меня. Я видел, как его пальцы сжались на фонарике, и я знал, что он хотел пройти дальше, посветить на сорок седьмой, проверить пломбу, спросить, почему я стою именно тут, именно сейчас, именно в костюме.

Но промолчал.

— Хорошо, Тимур Русланович. До утра.

Развернулся и ушёл. Фонарик качался в его руке, как маятник. Перец стоял рядом со мной и молча смотрел ему вслед, прижимая к груди планшет.

— Лёня.

— А?

— Молодец.

— Я? Молодец? Тимур Русланович, я чуть не обосрался, вы это понимаете?! Он шёл прямо СЮДА! С фонариком! Я его за руку не хватал только потому, что...

— Лёня. Тише.

Перец сдулся, вытер лоб рукавом жилетки. Усы у него встопорщились и стали торчать в разные стороны. Он был жалкий, мокрый, мелкий и абсолютно незаменимый.

Я достал телефон. Три десять ночи. Через четыре часа мне звонить матери.

Нана. Каждое утро, в семь, я набирал её номер, и каждое утро она брала трубку после первого гудка, потому что ждала. Семьдесят один год, больные колени, дом в Грозном, который мы отстроили на деньги, заработанные вот этим. Контейнерами. Левыми, правыми, всякими. «Тимур, ты ел? Тимур, ты спал? Тимур, когда приедешь?» На чеченском, мягко, с хрипотцой, и от её голоса я каждый раз становился мальчиком, которому шесть лет и которого мать будит в Волгограде в съёмной квартире на окраине, куда они приехали из Грозного, потому что в Грозном стреляли.

— Тимур Русланович, а чё дальше-то? — Перец вернул меня на причал. — Сорок седьмой-то... когда? Рыбкин ведь не успокоится.

— Завтра ночью. В ту же смену. Рыбкин дежурит через сутки, завтра его не будет.

— А если его подменят?

— Не подменят. Лёня, график дежурств у тебя в планшете.

— Точно. Блядь. Точно, в планшете. — Перец зашуршал пальцами по экрану. — Завтра... завтра Епифанов. Наш. Тимур Русланович, Епифанов наш!

— Наш, Лёня. Наш.

Я повернулся к причалу. Море было чёрное, без единого блика, только огни далёких судов качались у горизонта. Ветер шёл с юго-запада, тёплый, с привкусом соли и дизельного выхлопа. Мой порт. Мой причал. Мои контейнеры, в которых честный груз и нечестный груз стояли бок о бок, как соседи по коммуналке, которые делают вид, что не замечают друг друга.

Перец ушёл к складу, по дороге чуть не споткнувшись о кабель, и чуть не ёбнувшись на мокром бетоне. Я остался один.

Достал телефон и открыл папку с входящими. Письмо от Ларисы, кадровика: «Тимур Русланович, по вакансии таможенного брокера. Пришло одно резюме. Савельева Евгения Павловна, 32 года, Волгоград, диплом ВолГУ, факультет международной торговли, опыт 7 лет. Готова приступить с 15-го. Жду вашего решения.»

Я закрыл письмо.

Таможенный брокер. Толковый, если верить резюме. Семь лет опыта, два предыдущих места работы, ВЭД, таможенное оформление, знание ТН ВЭД. Баба, тридцать два года, из Волгограда.

Из Волгограда. Я пожал плечами. Мало ли людей из Волгограда. Я сам оттуда. Вырос на окраине, учился год в политехе, бросил, уехал в Новороссийск. Волгоград для меня был съёмной квартирой, школой, и матерью, которая варила жижиг-галнаш на чужой кухне, потому что своя осталась в Грозном, под бомбами.

Ладно. Пусть приезжает. Пусть работает.

Я убрал телефон, поправил пиджак и пошёл к машине. Перец уже сидел на водительском месте, жуя бутерброд с колбасой и запивая чаем из термоса.

— Тимур Русланович, чаю?

— Давай.

Он налил мне в крышку от термоса. Чай был горький, слишком крепко заваренный и слишком горячий. Не мамин. Мамин был другой: зелёный, терпкий, с запахом трав, из пиалы, которую она привезла из Грозного, завёрнутую в шерстяной платок, между детскими ботинками и фотоальбомом. Единственное, что успела взять.

Я отпил из крышки и посмотрел через лобовое на ряды контейнеров. Синие, зелёные, красные, ржавые, с надписями на трёх языках. Железные коробки, в которых помещался весь мир: стиральный порошок и сигареты, честность и враньё, закон и срок.

Мой бизнес. Мой порт. Мои восемьдесят человек, которым я плачу зарплату. Девятьсот миллионов оборота в год, из них тридцать-сорок, сука, с левых контейнеров. Десять процентов. Жалкие десять процентов, из-за которых я могу сесть на десять лет.

— Тимур Русланович, — Перец прожевал колбасу и вытер усы тыльной стороной ладони, — а эта новая, таможенница из Волгограда, вы ей... ну... скажете? Про сорок седьмой? Ну, не прямо скажете, а... ну...

— Лёня. Она таможенный брокер. Она будет оформлять документы. Легальные документы. На легальные контейнеры. Всё, что касается сорок седьмого и ему подобных, проходит через тебя. Как всегда. Она не должна знать.

— А если увидит?

— Не увидит.

— А если пронюхает?

— Лёня, она на работе, не в прокуратуре. Делай свою часть, она будет делать свою.

Перец кивнул, но лицо у него было кислое, и я знал, о чём он думал. Новый человек в конторе, который проверяет документы, считает контейнеры, сверяет номенклатуру. Человек, чья работа ловить несовпадения. Который будет ходить по моему складу каждый день и смотреть на мои контейнеры.

— Тимур Русланович, а может, ну её? Возьмём своего, проверенного?

— Своих нет, Лёня. На рынке один толковый брокер, и он в Краснодаре, у Бабаева. Остальные мусор.

— А Лариса говорит, эта Савельева толковая.

— Вот пусть и работает.

— А если СЛИШКОМ толковая?

Я повернулся к нему. Перец втянул голову в плечи.

— Что значит «слишком толковая», Лёня?

— Ну... если она... если полезет... куда не надо...

— Леонид Аркадьевич. — Я использовал его полное имя, и он сразу замолчал. — Если она полезет куда не надо, это будет моя проблема. Не твоя. Моя. Ты отвечаешь за склад, за приёмку, за грузчиков и за Рыбкина. Новая сотрудница это мой вопрос. Понял?

— Понял, Тимур Русланович. Понял, извините.

— Поехали.

Машина выехала из портовой зоны через КПП. Охранник на въезде козырнул, шлагбаум поднялся, и мы вырулили на трассу вдоль берега. Справа, за бетонным ограждением, лежало море, чёрное и гладкое. Слева тянулись склады, заборы, пустыри.

Перец молчал, и это было настолько неестественно, что я покосился на него. Он сидел, вцепившись в руль, и жевал нижнюю губу. Думал. Перец, когда думал, выглядел так, будто ему физически больно.

— Лёня.

— А?

— Чего молчишь?

— Думаю, Тимур Русланович.

— О чём?

— О Рыбкине. Он ведь вернётся. Не завтра, так через неделю. С фонариком, с актом осмотра, с понятыми. Он молодой, ему выслужиться надо. Найдёт.

Я молчал.

Перец был прав. Рыбкин найдёт. Не сегодня, не завтра, но найдёт. Потому что Рыбкин был из тех, кто не продаётся и не устаёт. Таких в таможне один на сотню, и мне повезло, что этот один оказался именно на моём причале.

— Разберёмся, Лёня. Не сегодня. Завтра утром, на свежую голову.

— Угу.

Мы подъехали к моему дому, и Перец остановился у подъезда. Девятиэтажка в центре Новороссийска, шестой этаж, двухкомнатная квартира с видом на порт. Дорогая, пустая, с мебелью из каталога и ни одной личной вещью, кроме фотографии матери на тумбочке и пиалы на кухонном столе.

Я вылез из машины, нагнулся к окну.

— Лёня. Завтра утром привези мне документы по всем контейнерам за последний квартал. Все ДТ, все накладные, все акты. И график дежурств таможни на две недели вперёд.

— Сделаю.

— И, Лёня.

— Да?

— Рыбкину больше не звони. Не подходи. Не болтай. Ни слова. Понял?

— Понял, Тимур Русланович. Ни слова.

— Езжай. Жене привет.

Перец кивнул и уехал, вильнув на повороте и чуть не задев мусорный бак. Я смотрел ему вслед. Потом поднялся на шестой этаж, открыл дверь, включил свет.

Квартира молчала. Стены, потолок, пол, диван, стол, стул, шкаф. Ни одной вмятины на подушке, ни одного пятна на кухонном столе, ни одного чужого запаха. Квартира одинокого мужика, который приходит сюда спать и уходит работать.

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Расстегнул рубашку, две верхние пуговицы. В зеркале в коридоре мелькнул край наколки на груди: купол, синий, грубый, зоновский. Три года колонии оставили на моём теле карту, которую я прятал под белыми рубашками и тёмными пиджаками, как контрабанду под слоем стирального порошка.

Подошёл к кухонному столу. Пиала стояла на тряпичной салфетке, которую связала мать. Зелёный чай, тот самый, мамин, из Грозного. Я насыпал заварки, залил кипятком и стал ждать, пока заварится.

Четыре утра. Через три часа звонить нане.

«Нана, доброе утро. Да, всё хорошо. Да, ел. Нет, не устал.»

Враньё. Не ел, устал, и ничего не хорошо. Сорок седьмой контейнер стоит на причале с восемьюстами коробками сигарет, Рыбкин ходит с фонариком по ночам, Аслан давит, деньги в Грозный нужны к пятнадцатому, а через две недели придёт новая сотрудница, которая будет сверять мои документы с моими контейнерами каждый божий день.

Чай заварился. Я отпил. Горький. Терпкий. Мамин.

Через две недели.

Я поставил пиалу. Достал телефон, открыл письмо Ларисы ещё раз. «Савельева Евгения Павловна, 32 года, Волгоград, факультет международной торговли, опыт 7 лет.»

Таможенный брокер. Из Волгограда. Баба.

Которая будет проверять мои документы. Мои контейнеры. Мою контрабанду.

Рядом. Каждый день.

Я закрыл письмо и написал Ларисе: «Оформляй.»

Телефон лёг на стол рядом с пиалой. Я допил чай, сполоснул пиалу, поставил её вверх дном на салфетку, как мать учила.

Лёг. Закрыл глаза.

Не уснул.

___

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»