ГЛАВА 1. ПРИЧАЛ

* * *

Она пришла в понедельник, в девять ноль три.

Я знал, что придёт, потому что Лариса из отдела кадров позвонила в восемь сорок и сообщила, что «новенькая уже внизу, ждёт пропуск, выглядит прилично». Лариса всегда оценивала людей по внешнему виду, и «прилично» в её системе координат означало: не в джинсах, не с татуировкой на шее и не с перегаром.

Я сидел в кабинете на втором этаже, пил чай из пиалы и смотрел в монитор, на камеру у проходной. Женщина стояла у турникета и ждала. Блузка, юбка до колена, туфли на низком каблуке, папка с документами в левой руке. Для порта, где все ходили в спецовках и касках, она выглядела так, будто перепутала адрес и вместо офиса забрела на стройку.

Я допил чай, сполоснул пиалу, поставил на салфетку.

Перец заглянул в кабинет, не постучав. Он никогда не стучал, потому что считал, что двенадцать лет совместной работы дают ему право заходить без стука. Я считал иначе, но перевоспитывать Перца было всё равно что учить чайку не орать: теоретически возможно, практически бессмысленно.

— Тимур Русланович, она внизу! Новенькая! Я видел, юбка, блузка, папочка, всё как положено. Сказать, чтоб поднималась?

— Скажи.

— А мне... ну, присутствовать? При знакомстве?

— Лёня, это собеседование, а не обряд. Иди работай.

Перец исчез, и через две минуты в дверь постучали. Три коротких удара, ровных, без суеты.

— Войдите.

Она вошла, и я привстал, потому что мать учила: когда женщина входит в комнату, мужчина встаёт. Тридцать девять лет, зона, контрабанда, а от маминых уроков не отделаешься ни сроком, ни деньгами, ни ночными разгрузками.

— Евгения Павловна Савельева. Таможенный брокер. Готова приступить.

Голос ровный, спокойный, без заискивания. Я кивнул на стул.

— Тимур Русланович. Садитесь.

Она села. Положила папку на колени, сложила руки поверх папки. Я смотрел на неё и считывал то, что умел считывать за секунды: уверенная, но не наглая; спокойная, но не расслабленная; в кабинете директора сидит так, будто пришла не на работу устраиваться, а по делу, которое считает важнее любых формальностей.

Лицо круглое, мягкое. Нос чуть вздёрнут. Волосы тёмно-русые, заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо. Зелёные глаза, и ресницы такие, что без туши густые, с тушью, наверное, веером бы стояли.

Ямочек не было. Лицо серьёзное, сосредоточенное, деловое.

— Резюме я видел, — я открыл папку на столе. — Семь лет опыта. Два предыдущих места. Волгоград.

— Да.

— Почему ушли с предыдущего?

— С первого места ушла из-за задержки зарплат. Три месяца ждала, потом собрала вещи. Со второго... — она помолчала, и я заметил, как пальцы чуть сжали папку. — Не сошлись с руководством.

Не сошлись с руководством. Стандартная формулировка, за которой может быть всё что угодно: от конфликта до харассмента. Я не стал уточнять. Не моё дело. Пока.

— Почему Новороссийск?

— Порт. Самая большая таможенная зона на юге. Больше грузов, больше работы, лучше зарплата. Логика.

— Логика, — я повторил и кивнул. Мне нравились люди, которые отвечали коротко и по делу. Я сам так разговаривал. — Хорошо. Леонид Аркадьевич покажет вам рабочее место. Документы, система, регламент. Вопросы будут, задавайте ему.

— Понятно.

Она встала, взяла папку, повернулась к двери.

— Савельева.

Обернулась.

— Вы в порту работали раньше?

— Нет. Но документация та же. ТН ВЭД, ДТ, акты досмотра. Контейнер в Волгограде и контейнер в Новороссийске оформляются одинаково.

— Контейнер в Новороссийске весит больше, — я сам не знал, зачем это ляпнул. Что-то вроде проверки. На юмор, на реакцию.

— Если больше, чем в декларации, это повод для корректировки, — уголок рта у неё чуть дёрнулся. — Если меньше, это повод для вопросов.

Ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка.

Я сел обратно, переплёл пальцы. Сцепил, расцепил. Толковая. Спокойная. Не боится. Интерес: ноль. Не до баб. Сорок седьмой контейнер стоял на складе с восемьюстами коробками сигарет, и через три дня его нужно было вскрыть и раскидать по точкам, и вот это была моя головная боль, а не зелёное с ресницами.

Я набрал Перца.

— Лёня. Покажи ей всё. Рабочее место, программу, архив, терминал. Всё, кроме третьей секции склада. Понял?

— Понял, Тимур Русланович! А если спросит про третью секцию?

— Скажи, что ремонт.

— А если полезет?

— Лёня. Она таможенный брокер, а не шпион. Покажи, объясни, будь рядом. Без фанатизма.

— Есть!

Без фанатизма. Перец и «без фанатизма» сочетались примерно так же, как бензин и спичка: теоретически можно положить рядом, практически лучше не рисковать.

Первый день прошёл тихо. Я наблюдал через камеры, изредка, между рабочими звонками и таблицами. Савельева сидела за столом в общем кабинете на первом этаже, разбиралась в программе, листала архивные ДТ, делала пометки в блокноте. Перец торчал рядом, размахивал руками и, судя по артикуляции, разговаривал без перерыва.

На экране я видел, как она слушает, кивает, иногда записывает. Не перебивает. Не улыбается. Работает.

К вечеру Перец ввалился ко мне, красный и мокрый.

— Тимур Русланович, она ненормальная!

— Что?

— Она за один день вбила в систему шестнадцать деклараций! ШЕСТНАДЦАТЬ! Предыдущий брокер, Митрич, за неделю десять делал, и то с ошибками!! Она проверила весь архив за март, нашла три несовпадения по кодам ТН ВЭД, сама позвонила на таможенный пост, уточнила, исправила, и всё это без единого вопроса ко мне!!

— Это плохо?

— Это... — Перец запнулся. — Это охуенно. Но мне страшно.

— Чего тебе страшно, Лёня?

— Она ВСЁ проверяет. Каждую цифру. Каждый код. Каждый вес. Тимур Русланович, если она так будет работать, она за неделю весь склад перелопатит.

— Ну и хорошо. Значит, легальная часть будет в порядке.

— А нелегальная?!

— Нелегальная, Лёня, это мой вопрос. Я уже говорил.

Перец нервно почесал рыжий ус. Ситуация была хуёвая, и он это чувствовал.

— Тимур Русланович, я вот что хотел... она спрашивала про третью секцию.

Я поднял на него взгляд.

— Что именно спрашивала?

— Ну, мы шли по складу, я показывал зоны приёмки, погрузки, всё такое. Дошли до третьей секции, там ворота закрыты, замок. Она говорит: «А что там?» Я говорю: «Ремонт.» Она говорит: «Какой ремонт?» Я говорю: «Ну, трубы. Ну, вы знаете.» Она посмотрела на замок, посмотрела на меня, кивнула и пошла дальше. Но, Тимур Русланович...

— Что?

— Она записала. В блокнот. Я видел. «Третья секция, закрыто, ремонт.»

Я помолчал.

— Ладно. Пусть записывает.

— Пусть?!

— Лёня. Человек пришёл на работу, осматривает территорию, записывает, что видит. Это нормально. Если бы она НЕ записала, я бы больше напрягся.

Перец ушёл, качая рыжей головой. Я развернулся к окну.

Порт лежал подо мной, как поле: контейнеры рядами, краны стрелами, и за всем этим, синее, ровное, безразличное, море. Мой порт. Мой бизнес. Восемьдесят человек зарплаты, девятьсот миллионов оборота и десять процентов дерьма, от которого я не мог отказаться, потому что каждый месяц двести тысяч уходило в Грозный, маме и родне, и эти двести тысяч шли именно с левых контейнеров, потому что из легального оборота я их выжать не мог.

Телефон. Семь вечера. Нана.

Я набрал номер. Она взяла после первого гудка.

— Тимур?

— Нана, добрый вечер. Ты ела?

— Ела, ела. Ты ел?

— Ел.

Враньё. Я не обедал, потому что забыл, а ужинать не хотелось. Но нане говорить «не ел» было нельзя, потому что она начинала волноваться, а когда нана волновалась, у неё поднималось давление, а когда поднималось давление, звонила сестра из Грозного и говорила: «Тимур, ты мать до инфаркта доведёшь».

— Тимур, а как дела?

— Хорошо, нана. Новая сотрудница пришла. Толковая.

— Девушка?

— Женщина, нана. Тридцать два года. Таможенный брокер.

— Красивая?

— Нана.

— Что «нана»? Я спрашиваю. Тебе тридцать девять лет, Тимур. Ни жены, ни детей. Сколько я ещё буду ждать внуков?

— Нана, она сотрудница. Работать пришла, не замуж.

— Ну и что, что сотрудница? Твой отец на мне женился, когда я у него в магазине мясо покупала. Я тоже не замуж пришла, а за бараниной.

Я зажмурился.

— Нана. Спокойной ночи. Я люблю тебя.

— И я тебя. Поешь нормально!

Положил трубку. Сцепил пальцы. Расцепил.

Второй день прошёл так же, как первый. Третий тоже. Четвёртый. К среде я перестал проверять камеры каждый час и стал проверять два раза в день: утром, когда она приходила, и вечером, когда уходила. Между этими точками Савельева работала, а я работал, и наши орбиты не пересекались.

Перец докладывал каждый вечер. Как диктор «Вестей», только нервный и рыжий.

— Тимур Русланович, она сегодня на весовой была. Два часа стояла, записывала показания по каждому контейнеру. КАЖДОМУ!

— Ну и?

— Ну и ничего, все легальные, всё бьётся. Но она СТОИТ ТАМ И ПИШЕТ. Грузчики уже нервничают.

— Пусть нервничают. Привыкнут.

На четвёртый день Перец принёс мне новость, от которой мне захотелось его уволить. Или обнять. Я ещё не решил.

— Тимур Русланович, она попросила журнал приёмки.

— Какой журнал?

— Журнал приёмки грузов. Бумажный. Где я отмечаю время поступления контейнеров, номер, время разгрузки.

— И?

— И я дал.

— Лёня. Зачем ты дал?

— А чё мне, не давать?! Она в своём праве, она брокер, она обязана сверять!

— Лёня. В этом журнале время приёмки сорок седьмого контейнера отличается от времени на камере. Ты принял его в два часа ночи, а в журнале стоит четырнадцать ноль-ноль предыдущего дня. Двенадцать часов разницы. Она это увидит.

Перец побелел.

— Блядь.

— Именно.

— Тимур Русланович, я... я исправлю! Перепишу!

— Ты перепишешь бумажный журнал, где уже стоит синяя ручка и твоя подпись?

— Ну... я...

— Лёня. Сядь.

Он сел. Точнее, упал на стул, как кулёк с мукой.

— Слушай внимательно. Журнал она прочитает. Время увидит. Но одно расхождение по времени ей ничего не даст. Это может быть ошибка, описка, путаница смен. Само по себе расхождение не доказательство. Понял?

— Понял...

— Расхождение становится доказательством, когда оно ложится в систему. Когда не одно, а пять. Когда время, номер контейнера, вес, документы складываются в картину. Одна точка это точка. Пять точек это линия. Линию она увидит. Точку нет.

— А если увидит линию?

— Не увидит. Потому что ты, Лёня, начиная с сегодняшнего дня, будешь вести журнал аккуратно. Без расхождений. Без ошибок. Без блядской лени, из-за которой ты пишешь «четырнадцать ноль-ноль» вместо «два ноль-ноль», потому что тебе ночью писать было влом.

— Понял, Тимур Русланович!

— И, Лёня. Если она спросит про расхождение по сорок седьмому, ты скажешь, что перепутал. Ошибся. Был конец смены, устал, написал дневное время вместо ночного. Бывает.

— А если не поверит?

— Должна поверить. Ты, Лёня, производишь впечатление человека, который может перепутать время. И день недели. И собственное отчество.

Перец открыл рот, закрыл, и тихо вышел. Я не знал, обиделся он или нет. С Перцом обида проходила за десять минут, потому что для обиды нужна была память, а память у Перца была как у аквариумной рыбки, короткая и по кругу.

Пятница. Конец первой недели.

Я сидел в кабинете, разбирал контракт с турецким перевозчиком, когда в дверь постучали. Три удара, ровных. Её стук я уже узнавал.

— Войдите.

Савельева вошла с папкой. Толстой. За неделю папка у неё растолстела вдвое, и я подумал, что через месяц ей понадобится чемодан.

— Тимур Русланович. Отчёт за неделю.

— Садитесь.

Она села, открыла папку и начала раскладывать бумаги на столе. Аккуратно, по стопкам: ДТ, накладные, акты. Каждая стопка ровная, углы к углам.

— За эту неделю оформлено тридцать четыре контейнера. Все документы в порядке. Несовпадений по кодам ТН ВЭД, по весу, по товарной номенклатуре не выявлено. Замечаний нет.

— Хорошо.

Я кивнул и потянулся к пиале. Чай остыл, но я отпил, потому что руки нужно было чем-то занять.

Она собрала стопки обратно в папку, закрыла, встала. Пошла к двери.

Остановилась.

Мне потом казалось, что именно в эту секунду что-то сдвинулось. Не внутри меня, не в ней, а между нами, в воздухе. Она стояла у двери, спиной ко мне, и я видел косу, перекинутую через правое плечо, и тонкую серебряную серёжку в ухе, маленькую, каплей.

— Тимур Русланович.

— Да?

Она повернулась.

— Одно замечание.

Я поставил пиалу.

— Контейнер номер сорок семь. По ДТ, моющие средства, порошок стиральный. Заявленный вес, двенадцать тысяч килограмм. Вес на весовой при разгрузке, восемь тысяч четыреста.

Я молчал.

— Разница, три тысячи шестьсот килограмм. Моющие средства не теряют тридцать процентов веса при транспортировке, Тимур Русланович. Порошок не испаряется.

Я молчал.

Она стояла у двери и смотрела на меня, и в кабинете было тихо, и за окном гудело судно на рейде, и кран лязгал где-то далеко, и всё это было неважно, потому что она смотрела прямо мне в лицо, зелёными ровными глазами, и не отводила.

— Я пока никому не докладывала.

Пауза.

— Но записала.

Развернулась и вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Как в первый день. Три коротких удара на входе, мягкий щелчок на выходе. Вежливая, аккуратная, профессиональная женщина, которая только что сунула мне под рёбра нож и повернула.

Я сидел и смотрел на закрытую дверь. Пиала стояла на салфетке, чай давно остыл. Пальцы переплетались быстро, нервно, быстрее, чем обычно.

Контейнер сорок семь. Сигареты. Три с половиной тонны разницы. Она нашла. За первую неделю. По весу. По ёбаному весу, который я контролировал, который Перец должен был закрыть, замазать, спрятать.

Я достал телефон и набрал Перца.

— Лёня. Зайди.

Перец явился через минуту. Влетел, как пуля из рогатки.

— Тимур Русла...

— Закрой дверь.

Закрыл. Стоял перед столом, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся второклассник.

— Сорок седьмой. Она нашла.

Перец моргнул. Потом ещё раз.

— Как?!

— По весу. Три тысячи шестьсот, Лёня. Двенадцать тысяч в документах, восемь четыреста на весовой. Она сверила.

— Пиздец, — Перец сел, не дожидаясь разрешения. — Пиздец, Тимур Русланович. Она сверила вес?! Кто вообще сверяет вес?!

— Таможенные брокеры сверяют вес, Лёня. Это их работа. Это, блядь, их прямая обязанность.

— Митрич за три года ни разу не сверил!

— Митрич был алкоголик и бездельник. За что и уволен. А она, Лёня, не алкоголик и не бездельник. Она за неделю нашла то, что Митрич за три года не искал.

— И чё теперь?

— Теперь, Лёня, мы думаем.

— О чём?!

— О том, что делать с человеком, который знает.

Перец вцепился в подлокотники стула.

— Тимур Русланович, может... ну... может, поговорить с ней? Объяснить?

— Что объяснить? Что в контейнере с моющими средствами лежат сигареты без акциза? Что я контрабандист? Что ты соучастник?

— Ну нет, не так! Просто... намекнуть, что... ну, лучше не лезть...

— Лёня. Намёки она уже получила. Ты ей третью секцию закрыл, впарил «ремонт». Она записала. Ей не нужны намёки. Ей нужны цифры. И цифры она получила.

Перец нервно поскрёб подбородок.

— Тимур Русланович. А может, её... ну... уволить? Нет, не уволить, а перевести? В другой отдел? Чтоб не лезла в контейнеры?

— Лёня. Она таможенный брокер. Её работа лезть в контейнеры. Если я её переведу, она поймёт почему. И тогда уже точно пойдёт куда не надо.

— А если пойдёт?

— Пока не пошла.

— Пока! Она ПОКА не пошла, Тимур Русланович!! А когда пойдёт?!

— Лёня. Она мне сама показала. Пришла и выложила. «Записала, но никому не докладывала.» Если бы хотела стукнуть, стукнула бы молча. Без предупреждения. Она не стукнула. Она пришла ко мне.

Перец замолчал. Пожевал ус.

— То есть она... чё, предупредила?

— Да.

— Зачем?!

— Хороший вопрос, Лёня. Очень хороший вопрос.

Я встал и подошёл к окну. Порт лежал внизу, как всегда: контейнеры, краны, причалы, море. Терминал «ТимурЛогистик» занимал четвёртый причал, и с моего окна были видны ряды контейнеров, уложенных штабелями по три, синие, зелёные, красные, ржавые. В одном из них, в сорок седьмом, который сейчас стоял в первом ряду у ворот склада, лежала моя свобода. Или мой срок. Зависело от того, что решит женщина с косой и блокнотом.

Зачем она предупредила?

Варианты. Первый: честная, принципиальная, считает, что начальник должен знать о нарушениях. Второй: хочет денег, шантаж. Третий: хочет подстраховаться, мол, «я вам говорила, а вы не отреагировали». Четвёртый: ей некуда идти. Уволят, пойдёт на биржу, а мать болеет, и деньги нужны каждый месяц.

Откуда я знал про мать? Из анкеты. Лариса собирала полный пакет: семейное положение, разведена, дочь шести лет, мать, пенсионерка, на иждивении. Кредиты: да, сумма не указана. Жилье: съёмное.

Женщина с долгами, с ребёнком, с больной матерью. Которая приехала в чужой город, устроилась на единственную вакансию с нормальной зарплатой и на первой неделе нашла контрабанду в документах своего директора.

И промолчала.

Не из подлости. Не из жадности. Из арифметики. Сто двадцать тысяч зарплата, четверть на аренду, четверть матери, четверть на кредит, остаток на еду. Если стукнет, хана, «ТимурЛогистик» закроют, её уволят, в Новороссийске больше никто не возьмёт, потому что в порту все знают всех и стукачей не прощают. Мать останется без денег. Дочь останется без мамы, которая может платить за жильё.

Арифметика. Простая, жёсткая, без вариантов.

— Лёня.

— А?

— Иди домой. И перестань нервничать. Пока она молчит, мы работаем. Как обычно.

— А если заговорит?

— Если заговорит, я услышу первым.

Перец ушёл. Я остался у окна.

Огни порта горели ровно, и ветер тянул с моря, и в кабинете пахло мамиными чайными листьями из пиалы, и я стоял и думал о женщине, которая считает вес.

Зачем она предупредила?

Может, потому что честная. Может, потому что не дура. А может, потому что хотела, чтобы я знал: она видит. Она считает. Она записывает.

И от этого становилось тревожно, но тревога была странная, с тёплым привкусом, которого я не ждал и которого не хотел.

Телефон.

Сообщение от Аслана. На чеченском, одно слово: «Ну?»

Я написал: «Разгрузку сорок седьмого отложи. Новая ситуация.»

Через десять секунд Аслан перезвонил.

— Какая, блядь, новая ситуация?! — его голос в трубке был как наждак по железу. — Тимур, товар на складе, деньги на счёте, люди ждут! Какая ситуация?!

— Новый брокер нашла расхождение по весу. Пока молчит, но знает.

— И чё?! Убери её!

— Аслан. Не звони мне с такими словами. Никого убирать не надо. Я разберусь.

— Ты каждый раз «разберусь»! А я каждый раз подтираю!!

— Аслан. Стой. Слушай. Товар пролежит ещё неделю, ничего ему не будет. Через неделю я пойму, что она за человек и чего хочет. Тогда решим.

— Неделю... — Аслан затянулся, я слышал треск сигареты. — Ладно. Неделю. Но если через неделю не решишь, я решу по-своему.

— Аслан.

— Всё, Тимур. Неделю.

Сбросил.

Я убрал телефон и посмотрел на порт. Контейнеры стояли ровными рядами, и сорок седьмой был где-то там, в первом штабеле у ворот, синий, с облупленной маркировкой, с восемьюстами коробками сигарет внутри и с пломбой, которую Валерка навесил трясущимися руками три дня назад.

Неделю.

Через неделю я должен решить: что делать с контейнером, что делать с Асланом и что делать с женщиной, которая считает вес и не боится смотреть мне в лицо.

Я вымыл пиалу, поставил на салфетку вверх дном, выключил свет и вышел из кабинета.

На лестнице столкнулся с Перцом. Он стоял у окна на площадке между этажами, грыз ноготь и нервно переступал с ноги на ногу.

— Лёня. Я тебе велел идти домой.

— Тимур Русланович, я... я вот чего хотел...

— Чего?

— Она... Савельева... она вечером чай пила. В общем кабинете. Одна. С мёдом.

Я ждал продолжения.

— И чё? Чай с мёдом, Лёня. В чём проблема?

— Нет проблемы. Просто... она мёд с собой принесла. В баночке. Маленькая такая баночка, стеклянная, с наклейкой. Домашний мёд, с пасеки.

— Лёня. Зачем ты мне это рассказываешь?

— Не знаю, Тимур Русланович, — Перец пожал плечами и натянул куртку. — Просто... ну, показалось важным.

Ушёл вниз, стуча берцами по ступеням.

Мёд. Домашний. С пасеки. В маленькой стеклянной баночке.

Я стоял на лестничной площадке и смотрел в окно, на огни причала, на тёмное море, на контейнеры, которые стояли рядами и ждали утра. Ёбаный мёд. И думал о мёде.

Нана пила чай с мёдом. Грозненский, с горной пасеки, густой и тёмный, с привкусом трав.

Я спустился вниз, вышел на парковку и сел в машину. Завёл двигатель. Тронулся.

Телефон лежал на сиденье, и на экране светилось уведомление: «Савельева Е. П., журнал приёмки, строка 47, запрос корректировки времени. Отправлено на имя Перцева Л. А.»

Она уже нашла расхождение по времени.

Первая неделя.

___