ГЛАВА 2. ВЕСЫ

* * *

Пельмени слиплись.

— Мама, а почему они слипаются?

Я стояла над кастрюлей и ковыряла ком из шести пельменей деревянной ложкой.

— Потому что дешёвые, солнце.

— А дорогие не слипаются?

— Дорогие мы пока не проверяли.

— А когда проверим?

— Когда мама разбогатеет.

— А когда мама разбогатеет?

— Ешь пельмени, Алия.

Она засмеялась и вернулась к рисунку. Корабль, зелёный, с красной трубой и тремя рядами контейнеров на палубе.

Я шлёпнула ком на тарелку и разделила вилкой. Три ей, три мне.

— Мама, а на кораблях что возят?

— Всякое. Вещи, еду, технику.

— А людей?

— Людей на пассажирских.

— А на грузовых?

— На грузовых нет.

— А я хочу на грузовом! — Алия макнула пельмень в сметану. — Чтобы с контейнерами! Они как домики!

— В контейнере холодно, солнце.

— А я одеяло возьму! И тебя! И бабушку!

— Бабушка не влезет. У неё коленки.

— А мы ей подушку положим!

— И подушку. Ладно. Доедай.

Алия доела, вытерла рот ладонью и протянула рисунок.

— Мама. Смотри. Это наш порт.

Зелёный корабль, синее море, фигурка с косой на берегу. Я прикрепила рисунок магнитом на холодильник, рядом с десятком предыдущих.

Телефон зазвонил.

— Женька!

Мамин голос. С хрипотцой, но живой.

— Мам, привет. Как ты?

— Нормально. Химия завтра. Анализы лучше, кровь чище. Может, и вытяну.

— Мам. Не «может». Вытянешь.

— Ну-ну. А ты? В порту не утонула?

— Не утонула.

— Денег хватает?

— Хватает, мам.

Враньё. Сто двадцать тысяч зарплата. Тридцать на аренду, тридцать маме, двадцать пять на кредит. К концу месяца я считала, хватит ли на пачку пельменей.

— Женька, денег не присылай. У меня есть.

— Мам, у тебя нет. Пришлю.

— Женька...

— Мам. Не спорь.

— Упрямая. В отца.

— В тебя, мам. Ты тоже упрямая.

— Я не упрямая. Я настойчивая. Есть разница!

— Нет разницы.

— Есть!

— Мам. Спорить будем или спать пойдём?

— Ладно, ладно. Алийку поцелуй. Как она?

— Рисует корабли.

— Талант. В кого?

— Не в меня.

— И не в Андрея. Андрей карандаш от ручки не отличал. Дай бог здоровья этому... как его? Тимур?

Ложка застыла над тарелкой.

— Мам. Ты о чём?

— Ну, отец Алии. Тимур звали. С вечеринки. Или путаю?

— Не путаешь. Но это семь лет назад. Я его и не помню.

— Ну и ладно. Целую, Женька! Спи!

— Целую, мам.

Положила трубку.

Тимур. С вечеринки. Семь лет назад, Волгоград, чужая квартира, балкон. Он стоял у перил в пиджаке среди футболок, не пил, смотрел чёрными тяжёлыми зрачками, и я не могла вспомнить, зачем вышла на балкон. Одна ночь. Утром уехал. Через месяц тест показал две полоски.

Искать «Тимура без фамилии» было всё равно что искать каплю в море.

— Спать, солнце. Зубы, пижама, подушка.

— А сказку?

— Какую?

— Про Бармалея!

— Сто раз читали.

— Сто первый!

— Ладно. Пошли.

Легла рядом с ней, открыла Чуковского. Алия прижалась, тёплая, пахнущая детским шампунем. Чёрные кудри на подушке.

— Мама, а Бармалей злой?

— Злой.

— А потом добрый?

— Потом добрый.

— Все злые потом становятся добрыми?

— Не все, солнце. Но некоторые.

— А как понять, кто станет?

— Никак. Только ждать.

Алия заснула на третьей странице. Я выползла из-под одеяла и пошла на кухню.

Открыла блокнот. Контейнер номер сорок семь. В декларации двенадцать тысяч килограмм. На весовой восемь четыреста. Три тысячи шестьсот разницы.

Калибровку весовой я проверила. Свежая, погрешность два процента. Не тридцать.

В контейнере не то, что в документах. Сигареты, алкоголь, текстиль, электроника, всё, что облагается акцизом и на чём можно сэкономить миллионы, если провести мимо таможни.

Могла бы написать докладную. «ТимурЛогистик» закроют. Меня уволят. Мама останется без денег.

Закрыла блокнот. Убрала в сумку. Легла на диван. Не уснула.

* * *

Вторая неделя началась с дождя.

— Евгения Павловна!! — Перец выскочил из-за двери, как рыжий домовой. — Доброе утро! Чай?

— Спасибо, не нужно.

— Ну как не нужно?! Промокли!

— Это дождь, Леонид Аркадьевич. Он мокрый по определению.

— Именно!! Поэтому чай!

Убежал и вернулся с кружкой.

— Вот! С лимоном!

— Спасибо.

Чай жидкий, но горячий. Перец не уходил. Переминался, дёргал ус.

— Евгения Павловна, а вам у нас... нравится?

— Нравится.

— Прям нравится?

— Прям. Документация в порядке, архив структурирован. Предыдущий брокер оставил бардак в мартовских ДТ, но я поправила.

— Митрич... Митрич, ну, он... знаете... пил. Тимур Русланович терпел-терпел...

— Понимаю. Леонид Аркадьевич.

— А?

— У вас в журнале приёмки контейнер пятьдесят два принят в четырнадцать ноль-ноль.

Перец перестал жевать ус.

— Ну... да...

— На камере он проходит ворота в шестнадцать двенадцать. Два часа разницы.

— Это... ну... перепутал! Устал, конец смены, написал не то!

— Четырнадцать ноль-ноль. Ровное число, Леонид Аркадьевич. Ровные числа пишут люди, которые заполняют журнал заранее, не дожидаясь контейнера.

Перец уронил ложку. Звякнула о кафель.

— Евгения Павловна... мне... срочно...

— Куда?

— На склад! Ёпта! Извините!

Выскочил. Ложку забыл. Я подняла, вымыла. Записала в блокнот: контейнер 52, расхождение по времени, 2 часа 12 минут.

Два контейнера за две недели. Если копнуть, будет больше. Копать или не копать.

Через час Перец вернулся. Уже спокойнее, но глаза бегали.

— Евгения Павловна! Я проверил! По пятьдесят второму! Это ошибка! Чисто моя ошибка! Клянусь! Можете вычеркнуть!

— Я не вычёркиваю, Леонид Аркадьевич. Я записываю.

— Зачем?!

— Потому что это моя работа. Несовпадения фиксируются, анализируются, докладываются руководству.

— Руководству?! Тимуру Руслановичу?!

— А кому ещё?

Перец сел. Тяжело, как на него мешок упал.

— Евгения Павловна. Послушайте. Я тут двенадцать лет. Двенадцать! Я знаю каждый контейнер, каждый болт, каждую крысу на складе. И я вам говорю: не нужно. Не нужно докладывать. Это ошибки. Мои ошибки. Я исправлю. Сам.

— Леонид Аркадьевич. Ошибка по времени, ладно. Бывает. Но ошибка по весу в три с половиной тонны не бывает.

Перец побелел.

— По... по какому весу?

— По сорок седьмому. Вы знаете, по какому.

— Я... я не...

— Леонид Аркадьевич. Я не в прокуратуре. Я на работе. Но если мне будут врать, я пойду в прокуратуру. Не потому что хочу. А потому что другого варианта не останется.

Перец молчал. Сидел, вцепившись в подлокотники, и молчал, и лицо у него было белое под рыжими веснушками, и усы обвисли.

— Евгения Павловна. Вы... вы хороший человек.

— Я не хороший человек, Леонид Аркадьевич. Я таможенный брокер. Это разные вещи.

— Пожалуйста. Не надо. В прокуратуру не надо. Пожалуйста.

Голос у него стал тонкий, жалкий. Мне стало его жалко, а жалеть его было нельзя, потому что жалость это ловушка, и если я пожалею рыжего Перца, то мне придётся жалеть и себя, а себя жалеть я не умела и не собиралась.

— Леонид Аркадьевич. Идите работать. Я никуда пока не иду. Пока.

Он встал, кивнул и вышел. Тихо. Без слов. Это было ещё страшнее, чем его обычная болтовня.

Я сидела за столом и смотрела в блокнот. Два контейнера. Два расхождения. Время и вес. И рыжий мужик, который двенадцать лет работает на Тимура Каримова и знает всё. Каждый контейнер, каждый болт, каждую тайну.

Чёрт.

К обеду дождь кончился. Я пошла на терминал: сверка утренней партии.

— Евгения Павловна! — Серёга-погрузчик притормозил. — Без каски нельзя! Тимур Русланович увидит, нам влетит!

— Где каска?

— В будке!

— Спасибо.

Каска тяжёлая, пахла чужим потом. Коса не влезла, пришлось расплести и заплести, убрав под каску.

Шла между рядами. Номера, маркировки, пломбы.

— Евгения Павловна!

Валерка, страховщик. Молодой, бородатый, с вечно виноватым лицом.

— Вам чё-нибудь помочь?

— Нет. Работаю.

— А то я могу... ну... номера подсказать... если чё...

— Валера. Я сама. Спасибо.

— Ну ладно. А то если чё, я тут. Вон, у ворот.

— Спасибо, Валера.

Он отошёл, но не ушёл. Стоял у ворот и смотрел, как я хожу между контейнерами с блокнотом. Следил. Не сам, конечно. Кто-то попросил.

Шестьдесят один. Есть. Шестьдесят два. Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

Конец ряда. Ворота третьей секции. Закрытые. Замок новый, блестящий. «Ремонт. Вход запрещён.»

Я остановилась. Из-за ворот не доносилось ни звука. Из-под ворот не пахло ни краской, ни цементом, ни клеем.

Записала: «Третья секция, замок новый, следов ремонтных работ нет.»

— Евгения Павловна!!

Перец. Выскочил из-за штабеля, мокрый и красный.

— Вы чего тут?!

— Сверяю контейнеры.

— А чего у третьей секции?!

— Стою. Смотрю. Записываю.

— Чего записываете?!

— Что ремонт идёт тихо. Очень тихо.

— Это... специфический ремонт! Внутренний!

— Трубы?

— Трубы!

— Какие трубы, Леонид Аркадьевич? Здесь складская зона. Тут нет водопровода.

Перец открыл рот. Закрыл.

— Ну... канализация...

— В складской зоне без туалета?

— Ну... вентиляция!

— Вентиляция. За закрытыми воротами с замком.

— ДА! ВЕНТИЛЯЦИЯ! Евгения Павловна, пойдёмте отсюда! Тут опасно!

— Что опасно?

— Всё!! Пойдёмте!! Чай!!

Он схватил меня за рукав и потащил прочь. Я дала себя увести. Видела достаточно.

В кабинете он налил мне чай, четвёртую кружку за день, и сел напротив. Руки тряслись, чай плескался на стол.

— Евгения Павловна. Я вас прошу. Очень прошу. Не ходите к третьей секции.

— Почему?

— Потому что... потому что не нужно.

— Это не ответ.

— Это ответ! Самый лучший ответ! «Не нужно» это лучший ответ на все вопросы в жизни!

— Леонид Аркадьевич. Успокойтесь.

— Я спокоен! Я очень спокоен! Я никогда не был таким спокойным!

Он был на грани истерики. Пальцы тряслись, ус дёргался, и рыжие волосы встопорщились, как у испуганного кота.

— Ладно, — я закрыла блокнот. — Не буду. Пока.

— Пока?!

— Пока.

Перец сдулся, как шарик, из которого выпустили воздух, и обмяк на стуле.

— Спасибо, Евгения Павловна. Спасибо. Вы... вы правда хороший человек.

— Я не хороший человек, Леонид Аркадьевич. Я уже говорила.

Я вышла из кабинета и поднялась на второй этаж. Постучала в дверь Каримова. Три удара.

— Войдите.

Вошла. Он сидел за столом, пиала в руке, ноутбук открыт. Поднял на меня взгляд. Чёрные тяжёлые зрачки, от которых в кабинете становилось тесно.

— Савельева. Отчёт?

— Нет. Вопрос.

— Садитесь.

Я села.

— Третья секция склада. Закрыта, замок новый. Леонид Аркадьевич говорит «ремонт». Ремонтных работ нет, шума нет, запаха нет. Что в третьей секции, Тимур Русланович?

Он поставил пиалу. Медленно. Пальцы переплелись на столе.

— Вы прямая, Савельева.

— Я задала вопрос.

— Третья секция на ремонте. Документация у Перцева.

— Я проверю.

— Проверяйте.

Мы смотрели друг на друга, и я знала, что он врёт, и он знал, что я знаю, и от этого молчание между нами было густое и вязкое, как мамин мёд на дне чашки.

— Савельева. Чай?

— Нет.

— Это не вопрос. Садитесь. Выпейте чай.

— Я уже четыре кружки выпила сегодня. Леонид Аркадьевич отпаивает.

— Лёня всех отпаивает. У него это нервное.

— Я заметила.

Он наклонил голову. Чуть. Как будто хотел улыбнуться, но передумал.

— Савельева. Вы хороший специалист. Я это вижу. Тридцать четыре контейнера за первую неделю, без ошибок, без вопросов. Это... редкость.

— Спасибо.

— Но вопросы вы задаёте тоже хорошо.

— Это входит в мои обязанности.

— Не все вопросы.

— Все, Тимур Русланович. Все, которые касаются документации, веса, времени приёмки и состояния складских помещений. Это написано в моей должностной инструкции. Которую вы подписали.

Он смотрел на меня, и я видела, как его пальцы медленно переплетаются и расплетаются на столе. Длинные, тонкие пальцы. Странные для мужика, который владеет грузовым терминалом.

— Ладно, Савельева. Работайте.

— Буду.

Я встала и пошла к двери.

— Савельева.

Обернулась.

— Осторожнее на терминале. Поздно. Темнеет рано.

— Это забота или предупреждение?

— Это забота, Савельева. Просто забота.

Вышла. Закрыла дверь.

Спустилась вниз, надела куртку, взяла фонарик. Пошла на терминал.

Вечер. Рабочие ушли. Тихо. Только краны качались на ветру и чайки кричали над водой.

Ходила между контейнерами, проверяла пломбы. Записывала.

Шаги за спиной. Тихие, мягкие, по мокрому бетону.

Обернулась. Он. Три метра. Костюм, руки в карманах, ветер треплет волосы.

— Савельева. Поздно. Иди домой.

— Мне нужно закончить.

— Завтра.

— Завтра будет другой вес. Вы же знаете.

Молчал. Стоял. Ветер, соль, запах кедра.

— Знаю.

— Тимур Русланович. Я считаю вес. Вы меня наняли считать.

— Нанял.

— Вес не совпадает.

— Не совпадает.

— И вы не удивлены.

— Нет.

— Зачем нанимали?

— Потому что нужен толковый брокер для легальной работы. Девяносто процентов бизнеса.

— А десять?

— Десять не твоя забота.

— Пока.

Он наклонил голову. Чуть.

— Иди домой, Савельева. Поздно.

Развернулся и пошёл. Прямая спина, мягкий шаг.

Я убрала фонарик. Надела куртку. Пошла к остановке.

Автобус пустой. Достала телефон.

Вибрация. Сообщение. Незнакомый номер.

«Евгения Павловна. Не лезьте в чужие контейнеры. Это дружеский совет.»

Прочитала. Ещё раз.

Руки сами расплели косу и начали заплетать. Туже.

Не Каримов. Он бы не стал с незнакомого номера. Подошёл бы и посмотрел в лицо, как двадцать минут назад.

Перец. Рыжий, суетливый, который роняет ложки и тащит от третьей секции за рукав.

Остановка. Вышла. Третий этаж. Забрала Алию.

— Женька, бледная! — тёть Нина в дверях. — Ела?

— Ела.

— Врёшь.

— Вру.

— На. — Сунула пакет. — Пирожки. С капустой. Бери!

— Тёть Нин...

— Бери!! Не выпендривайся!! И Алийке дай!

Взяла. Потому что пирожки пахли так, что отказаться выше сил.

Уложила Алию. Чёрные кудри на подушке.

— Мама, а ты грустная?

— Нет, солнце. Устала.

— А дядя на работе, который в костюме? Он тоже грустный?

Замерла.

— Какой дядя?

— Высокий. С бородой. Серёжа-водитель говорил, что начальник.

— Откуда знаешь, что грустный?

— Он не улыбается. Грустные люди не улыбаются. А ты?

— Что я?

— Ты тоже не улыбаешься, мама.

Я наклонилась и поцеловала её в макушку. В чёрные кудри, которые пахли детским шампунем и были не мои, не Андрея, а того человека с балкона, которого я не помню и которого, может быть, никогда больше не увижу.

— Спи, солнце.

Вышла на кухню. Съела два пирожка.

Достала телефон. Открыла сообщение. Удалила.

Открыла блокнот. Записала: «СМС, незнакомый номер, угроза, дата, время.» Номер переписала. Закрыла. Убрала под подкладку сумки.

Чай. Мамин мёд, ложка, тёмный, густой, с привкусом луговых трав. Осталась одна банка.

Телефон. Мама.

— Женька! Забыла! Курс продлить, ещё три месяца.

— Мам. Пролечим.

— Дорого, Женька. Может, хватит?

— Мам. НЕ НАДО так говорить!! Слышишь?! Пролечим!

— Женька...

— Мам. Спи. Люблю.

Положила трубку.

Ещё три месяца. По сто пятьдесят. Четыреста пятьдесят сверху. Плюс восемьсот кредит. Миллион двести пятьдесят.

На зарплату сто двадцать.

Я сидела на кухне, в съёмной квартире с жёлтым потолком, и смотрела на блокнот, в котором были записаны чужие контейнеры с чужим весом и сообщение от человека, который знает, что я лезу.

Заплела косу.

Туже.

___