ГЛАВА 3. ФОРМУЛА

* * *

Среда. День хинкали.

Каждую среду я вставал в пять утра, месил тесто, готовил фарш, заворачивал сто двадцать штук и вёз на завод в трёх кастрюлях. Кеша варил, рабочие ели, Зурик съедал двадцать штук и жаловался, что мало. Среда на заводе «ЮгЦемент» называлась «грузинский день», хотя никто этого названия официально не утверждал.

Сегодня я лепил и думал не о хинкали.

Я думал о губах.

Не так. Не о губах вообще. О конкретных губах. Тонких, без помады, которые поджимаются, когда их хозяйка думает. Подбородок чуть вперёд, и слева, точно слева, маленькая ямочка, как отпечаток пальца.

Савина Валерия Дмитриевна. Крылова по-девичьи. Воронеж. Тридцать четыре года.

Девять лет назад ей было двадцать пять.

Тесто под руками было мягкое, послушное, как и положено хорошему тесту для хинкали. Я отщипывал кусок, раскатывал кругляш, клал фарш, защипывал складки. Двадцать одна складка на каждую хинкали, ни больше, ни меньше. Бабушка Нино говорила: «Двадцать одна складка означает двадцать одну молитву. Кто ленится складывать, тот ленится молиться.»

Я не ленился. Я думал.

Вчера она сидела в лаборатории, за столом, над микроскопом. Я зашёл спросить про образцы нового клинкера, и она подняла голову, и на три секунды, ровно на три, пока она формулировала ответ, она поджала губы.

Точно так же. Как тогда. На набережной. Когда попробовала мою первую хинкали и решала, вкусно или нет.

Совпадение, твердил я себе в прошлый раз. Мало ли баб с ямочкой. Потом нашёл в анкете «Крылова» и «Воронеж», и совпадение перестало быть совпадением.

Последняя хинкали. Двадцать первая складка. Готово. Сто двадцать штук. Три кастрюли. Машина прогрета.

На заводе Кеша принял кастрюли с видом человека, получившего государственную награду.

— Георгий Зурабович, сегодня сколько воды на кастрюлю?

— Четыре литра. Соль столовая ложка. Закипит, кидай по восемь штук. Не мешай! Не трогай! Сами всплывут! Пять минут после всплытия, и на тарелку!

— А если не всплывут?

— Кеша. Они ВСЕГДА всплывают. Хинкали не тонут. Хинкали не сдаются. Хинкали как грузины: всегда наверху.

Кеша кивнул и унёс кастрюли. Я прошёл через столовую, мимо рабочих, которые уже рассаживались и ждали среды, как дети ждут новогоднюю ёлку.

— Георгий Зурабович! Сегодня с бараниной?

— С говядиной и свининой. Баранина в следующую среду.

— А чесноку побольше?

— Зелень и чеснок в бульоне, как всегда. Кто хочет больше, пусть спрашивает у Кеши.

Зурик ждал меня у входа в административный корпус. Топтался, жевал ус.

— Гога, она уже в лаборатории. С шести утра.

— С шести?

— С ШЕСТИ, Гога! Я пришёл в семь, а она уже там! Свет горит, микроскоп жужжит, она сидит и пишет! Я заглянул, она даже головы не подняла! Я ей чай принёс, она даже не заметила! ЧАЙ, Гога! Я ЛИЧНО заварил!

— Зурик. Она работает. Не мешай.

— Я не мешаю! Я помогаю! Я ей чай принёс!

— Она его выпила?

— Нет. Он остыл. Стоит на краю стола. Она не заметила.

Я забрал у Кеши тарелку хинкали, налил чай в подстаканник и пошёл в лабораторию.

Дверь была приоткрыта. Я остановился.

Она сидела за столом, спиной ко мне. Халат, пучок, очки на лбу. Перед ней лежали контейнеры с образцами, весы, блокнот. Она взвешивала что-то мелкое, записывала, взвешивала следующее, записывала.

И поджимала губы на каждой записи. Каждый раз, когда карандаш касался бумаги, она поджимала губы, и ямочка появлялась, и исчезала, и появлялась.

Батуми. Набережная. Вечер. Она стояла у моего стола с бумажной тарелкой и пробовала хинкали, и поджимала губы, и ямочка появлялась и исчезала, и я тогда подумал: хочу видеть эту ямочку каждый день. Каждое утро. За завтраком, за обедом, за ужином.

Девять лет.

Девять ёбаных лет. Она уехала, не оставив номера. Я искал. Два месяца. «Лера из Воронежа, аспирантка, химик.» Попробуй найди. Воронеж, университет, химический факультет. Я звонил в деканат. Мне там объяснили, что они не дают данные студентов посторонним мужчинам с грузинским акцентом. Я не обиделся. Я понял.

Она не хотела, чтобы я нашёл. Она уехала. Сама. Я звал. Она не осталась.

И вот она сидит в моей лаборатории, на моём заводе, и поджимает губы, и не знает, что я это я.

— Георгий Зурабович, вы будете стоять в дверях или зайдёте?

Я вздрогнул. Она даже не обернулась. Услышала. Или увидела отражение в стекле микроскопа.

— Принёс хинкали. И чай. Тот, что Зурик принёс, остыл.

Я вошёл, поставил тарелку на свободный угол стола, подстаканник рядом. Её взгляд упал на хинкали, потом на меня.

— Это что?

— Хинкали. Сегодня среда. По средам я варю хинкали для завода.

— Вы... варите хинкали. Для завода. Лично.

— Лично. Каждую среду. Сто двадцать штук. Тесто сам, фарш сам, складки сам. Двадцать одна складка на штуку.

Она склонилась над тарелкой. Пять штук на тарелке, горячие, в бульоне, с укропом.

— Спасибо. Но я на работе, и...

— Савина. Я не ухожу, пока ты не съешь хотя бы одну.

— Георгий Зурабович, это шантаж.

— Это забота о сотруднике. У тебя бутерброды с сыром. У меня хинкали с говядиной. Выбор очевиден.

Она поджала губы. Ямочка.

У меня перехватило... нет. Я сжал чётки в кармане так, что бусина впилась в ладонь.

Она взяла хинкали. За хвостик. Наклонила. Надкусила. Сок потёк по подбородку, она подхватила салфеткой и доела.

Правильно. Она ела правильно. За хвостик, наклоняя, не протыкая вилкой. Кто-то научил? Или...

— Вкусно, — она вытерла подбородок. — Спасибо.

— Кто тебя научил так есть?

— Что значит «так»?

— За хвостик. Наклоняя. Без вилки. Так едят в Грузии. Кто научил?

Она замерла с салфеткой в руке.

— Не помню. Наверное, где-то видела.

Не помнит. Конечно. Девять лет. Набережная. Я ей показывал: «Держишь за хвостик, наклоняешь, надкусываешь сбоку, сок выпиваешь, потом ешь. Хвостик не ешь, хвостик выбрасываешь. Это важно. Грузин, который ест хвостик, не грузин.» Она смеялась и роняла сок на платье, и я давал ей свою рубашку, и рубашка была ей до колен.

Не помнит. Или помнит, но не соединяет. Тот Гога с набережной и этот Гога с завода для неё два разных человека. Тот был худой, без усов, без ожога, без седины. Молодой, весёлый, только с зоны, каждый день как праздник.

Этот девяносто два кило, усы, ожог, седина, цементный завод.

— Савина. Ты бывала в Грузии?

Она подняла голову. Быстро.

— Один раз. Давно. На каникулах. А что?

— Ничего. Просто спрашиваю. Где была?

— Батуми.

— Батуми! — я чуть не подпрыгнул и тут же взял себя в руки. — Красивый город. Набережная, бульвар, море...

— Да. Красивый.

— Понравилось?

— Понравилось. Давно было. Девять лет назад.

Девять. Она тоже считает. Или просто помнит год.

— Хинкали там пробовала?

— Да. На набережной. Мужчина варил на плитке. Прямо на улице. Лучшие хинкали, которые я ела в жизни.

Я стоял и смотрел на неё, и чётки в кармане стояли, потому что пальцы не двигались, потому что всё во мне не двигалось, потому что только что прозвучало «лучшие хинкали, которые я ела в жизни», и эти хинкали были мои.

— Вкуснее этих? — я кивнул на тарелку.

Её взгляд скользнул к тарелке. Потом ко мне. И в этих серо-голубых, холодных, аналитических зрачках мелькнуло что-то, что не имело отношения ни к химии, ни к цементу, ни к ГОСТу.

— Нет. Эти тоже хорошие. Может, даже лучше. У тех было больше чеснока.

Я засмеялся. Не мог не засмеяться. Потому что девять лет назад от неё прозвучало то же самое: «Вкусно, но чеснока многовато.» И я убавил чеснок. И с тех пор кладу меньше. Девять лет. Она изменила мой рецепт навсегда, и она даже не знает.

— Почему смеётесь?

— Потому что ты права. Раньше я клал больше чеснока. Потом убавил. Давно. Лет девять назад.

Она подняла бровь.

— Совпадение.

— Наверное.

Я забрал пустую тарелку и вышел. В коридоре остановился, привалился спиной к стене и закрыл лицо ладонями.

Это она. Точно она. Никаких «наверное», никаких «совпадение». Лера Крылова из Воронежа. Батуми. Набережная. Хинкали. «Чеснока многовато.» Ямочка. Губы. Девять лет.

На моём заводе. Мой инженер по качеству. Которая нашла, что мой цемент дерьмо, и которая права.

Зурик подкараулил меня у столовой.

— Гога! Ты ей хинкали носил?!

— Носил.

— А мне?! Я тоже хочу хинкали в лабораторию! На тарелке! Лично от директора!

— Зурик, ты съел двадцать штук в столовой. Я считал.

— Двадцать два! И мог бы ещё! А ей ты на тарелке, отдельно, лично! Гога, ты что... ты к ней... ты что, ухаживаешь?!

— Зурик. Я кормлю сотрудника. Она ест бутерброды с сыром. Это недопустимо на моём заводе.

— Ты НИКОГДА не кормил сотрудников лично! Ты кормишь через Кешу! Через столовую! А тут лично! На тарелке! С укропом!

— Зурик.

— ДА?

— Закрой рот. Открой только для хинкали.

Зурик надулся и ушёл в столовую. Я проводил его до двери и пошёл к себе в кабинет.

Нужно думать. Спокойно, трезво, без хинкали и ямочек.

Факты. Крылова Валерия Дмитриевна. Воронеж. Двадцать пять лет тогда, тридцать четыре сейчас. Батуми, набережная, три недели. Уехала. Не вышла. Не позвонила. Не вернулась.

Сейчас на моём заводе. С сыном. Давид. Восемь лет. Грузинское имя. Тёмные кудри. Тёмные глаза. Нос...

Стоп. Я ещё не видел мальчика вблизи. Зурик видел: он ему звонил, предлагал хинкали. Зурик упоминал, что мальчик приходил на проходную за мамой. Но я не видел.

Восемь лет. Если ей было двадцать пять в Батуми, и мы были вместе три недели, и она уехала, и через девять месяцев... Восемь лет и девять месяцев. Это девять лет. Совпадает.

Я сел за стол и положил руки на столешницу. Ладони влажные. Чётки вытащил, покрутил. Треснувшая бусина царапнула палец.

Если мальчик мой... Если Давид... Если у него мой нос, мои кудри, мои глаза...

Нет. Рано. Сначала надо увидеть. Сначала надо убедиться. А потом... а потом я не знаю. Что я ей скажу? «Привет, Лера, я тот Гога с набережной, и мне кажется, что у нас есть сын»?

Она решит, что я ебанулся. Или испугается. Или уволится. Или всё сразу.

Нельзя. Пока нельзя. Пока молчать, смотреть, ждать. И думать.

Вечером позвонил бабушке.

— Гамарджоба, бебия.

— Гогочка! Как хинкали? Рабочие ели?

— Ели, бебия. Сто двадцать штук. Зурик съел двадцать два.

— Зурик обжора. Его усы от жира блестят. Мои хинкали лучше, но ты молодец. Что ещё?

Я помолчал. Бабушка Нино слышит молчание лучше, чем слова.

— Гогочка. Что случилось?

— Бебия. Помнишь, я рассказывал? Батуми, девушка, русская, с волосами как пшеница? Которая ела мои хинкали на набережной?

— Которая уехала? Которая не вышла за тебя? Помню. Ты две недели пил вино и варил хинкали ночью. Соседи жаловались.

— Она пришла на мой завод. Работать. Инженер по качеству. Химик.

Бабушка замолчала. Долго. Я слышал, как тикают её часы на стене, те самые, с кукушкой, которые папа привёз из Тбилиси в восемьдесят третьем году.

— Гогочка. Ты уверен?

— Уверен, бебия. Ямочка на подбородке. Губы поджимает, когда думает. Девичья фамилия Крылова. Из Воронежа. Была в Батуми девять лет назад. Хинкали ест правильно, за хвостик, как я учил. И говорит, что чеснока многовато.

Бабушка хмыкнула.

— Чеснока у тебя ВСЕГДА было многовато. Я тебе говорила.

— Бебия, я не про чеснок.

— Я тоже не про чеснок. Гогочка. Она знает? Что ты это ты?

— Нет. Я изменился. Был худой, без усов, без ожога, без седины. Сейчас я... другой.

— Ты не другой. Ты тот же. Только толще и с усами. Взгляд тот же. Руки те же. Голос тот же. Если она не узнаёт, значит, не смотрит. Или не хочет узнавать.

Я промолчал. Бабушка права. Как всегда.

— Бебия. У неё сын. Давид. Восемь лет.

Тишина. Часы тикали. Кукушка молчала, потому что было не на часу.

— Давид? — бабушкин голос стал тихим. — Грузинское имя?

— Да.

— Восемь лет?

— Да.

— Гогочка. Восемь лет и девять месяцев это девять лет. Девять лет назад ты был в Батуми.

— Да, бебия.

— Какого цвета у мальчика волосы?

— Тёмные. Кудрявые. Я ещё не видел его близко, но Зурик говорит...

— Зурик! Что Зурик понимает в детях?! Зурик в усах не понимает, а ты спрашиваешь его про детей! Гогочка. Привези мальчика. Мне. Я посмотрю. Одного раза хватит. Я посмотрю на нос, и скажу.

— Бебия, я не могу привезти чужого ребёнка к тебе домой. Его мать работает на меня. Это...

— Это что? Неприлично? Гогочка, ты рэкетир с двумя ходками. Ты поджигал склады и сидел на строгаче. А теперь ты боишься, что НЕПРИЛИЧНО привезти мальчика к бабушке?! Тебе НЕПРИЛИЧНО?!

Палка стукнула по полу. Я услышал через трубку.

— Бебия, я не поджигал. Это Автандил поджигал. Я был против.

— Ты был РЯДОМ! Это одно и то же! Не спорь со мной! Привези мальчика!

— Бебия. Я сначала посмотрю на него сам. Вблизи. Потом решу.

— Что ты решишь?! Нос грузинский или есть, или нет! Это не химия, это генетика! Нос Беридзе не спрячешь! У твоего деда был нос! У отца был нос! У тебя нос! Если мальчик Беридзе, у него НОС!

— Бебия. Спокойной ночи.

— Какой спокойной?! Я теперь не усну! Ты мне сообщил, что у меня, МОЖЕТ БЫТЬ, правнук, и говоришь СПОКОЙНОЙ НОЧИ?!

— Мадлоба, бебия. Я люблю тебя. Спи.

— Гогочка! НЕ КЛАДИ ТРУБКУ! Гогочка!

Я положил трубку. Бабушка перезвонит. Через три минуты. Она всегда перезванивает через три минуты, это её принцип: дать внуку иллюзию свободы, а потом отобрать.

Телефон зазвонил через две минуты. Рекорд.

— Бебия, я же...

— Гогочка. Послушай меня. Я старая. Я видела много. Бог не делает случайно. Если она пришла на твой завод, она пришла к тебе. Если мальчик носит грузинское имя, это не просто имя. Если у него нос Беридзе, это не совпадение. Это Бог тебя нашёл. И дал тебе то, что ты просил. Каждый вечер, когда варил хинкали один. На одну порцию.

Я молчал. Чётки в руке остановились.

— Бебия...

— Не перебивай старуху. Гогочка, ты хороший мальчик. Ты сделал плохие вещи, но ты хороший мальчик. И ты заслуживаешь семью. Не спеши. Не пугай. Но не молчи слишком долго. Она уехала один раз. Если ты будешь молчать, она уедет снова.

— Спокойной ночи, бебия.

— Шелковистых тебе снов, Гогочка. И подумай о носе.

Я положил трубку и лёг на диван. Квартира пустая, как всегда. Две комнаты, кухня, один жилец. Хинкали в холодильнике на завтра. Чётки на тумбочке. Чай в подстаканнике, остывший.

Подумай о носе. Бабушка Нино, генацвале, если бы ты знала, что я думаю только о носе. И о ямочке. И о том, как она ест хинкали за хвостик, не протыкая, наклоняя.

Следующий день. Четверг. Я ходил по заводу, проверял смены, разговаривал с рабочими, кричал на Кешу за пересол, спорил с Зуриком об усах, и всё это время краем зрения следил за дверью лаборатории.

В обед она вышла в столовую. Одна. С подносом. Борщ, каша, чай.

Я сел напротив.

— Савина.

— Георгий Зурабович.

— Сын в школе?

— Да. Второй класс.

— Кто забирает?

— Продлёнка до четырёх. Потом сам идёт, три квартала.

— Сам?! Восьмилетний?! ТРИ КВАРТАЛА?!

— Георгий Зурабович, тише. Столовая.

— КАКАЯ СТОЛОВАЯ?! Мальчик восемь лет идёт один три квартала! А если машина?! А если собака?! А если...

— Если машина, он знает правила. Если собака, он знает, что не надо бежать. Он умный мальчик.

— Умный мальчик должен ходить с мамой! Или с... с кем-нибудь!

Я осёкся. «Или с папой» чуть не вылетело. Проглотил.

— С кем? — она подняла бровь.

— С кем-нибудь. С соседкой. С подругой. Мало ли.

— У меня нет подруг в Краснодаре. Я переехала год назад. И мне не нужна помощь в воспитании сына, Георгий Зурабович. Спасибо за беспокойство.

Холодная. Ровная. Как стенка лабораторного стакана. Прозрачная, твёрдая, без трещин.

— Савина.

— Да?

— В субботу привези Давида на завод.

— Зачем?

— Зурик обещал ему хинкали. Обещания нужно выполнять. И я хочу показать ему печной корпус. Тысяча четыреста пятьдесят градусов. Горячее вулкана. Ему понравится.

Она смотрела на меня, и что-то в её лице сдвинулось на миллиметр. Не улыбка, нет. Она редко улыбалась, эта женщина. Но что-то мягче. Как будто стенка лабораторного стакана на секунду стала тоньше.

— Откуда вы знаете про вулкан?

Я замер.

Про вулкан. Давид рисует вулканы. Она объяснила Давиду, что печь горячее вулкана. Давид это знает. Но откуда я знаю, что Давид это знает?

Ниоткуда. Я не знаю. Я угадал. Потому что восьмилетний мальчик, который любит готовить и смотрит «Краснодар», наверняка любит вулканы. Все мальчики любят вулканы.

— Все мальчики любят вулканы, — я пожал плечами. — Мне восемь было, я мечтал залезть в Казбек.

Она промолчала. Доела борщ, встала, отнесла поднос.

Я сидел и смотрел ей вслед. Пучок. Халат. Прямая спина. Восьмилетний мальчик с грузинским именем, который ходит из школы один три квартала. Мой... может быть, мой мальчик.

Вечер. Шесть часов. Она вышла из лаборатории, сняла халат, сложила в пакет. Пошла к проходной.

Я стоял у окна и смотрел. Она прошла двор, мимо мешков, мимо погрузчика. Вышла за ворота. Повернула к остановке.

Автобус через пятнадцать минут. Остановка на трассе, одна лавочка, один фонарь. Промзона.

Я взял ключи и спустился.

Внедорожник завёлся с пол-оборота. Я выехал за ворота и догнал её в ста метрах от проходной.

— Савина. Садись. Подвезу.

Она остановилась, оценивая машину.

— Не нужно, Георгий Зурабович. Автобус через десять минут.

— Савина. Это промзона. Фонарь один. Собаки. Это не вопрос. Садись.

Она стояла на обочине, с пакетом с халатом и сумкой через плечо, и на долю секунды выглядела не как кандидат наук, а как женщина, которая устала за двенадцать часов работы и которой до дома сорок минут на автобусе и ещё десять пешком.

Она села. Молча. Пристегнулась. Положила сумку на колени.

— Спасибо.

— Не за что. Завтра тоже подвезу.

— Это не обязательно.

— Это не обязательно. Но я подвезу.

Мы ехали молча. Промзона кончилась, начался город, фонари, перекрёстки, машины. Она смотрела в окно. Я смотрел на дорогу и думал о том, что девять лет назад мы ехали на такси по Батуми, и она тоже смотрела в окно, и тоже молчала, и я тоже молчал, и это было лучшее молчание в моей жизни.

— Георгий Зурабович.

— Да?

— Суббота. Давид. Завод. Во сколько?

— К десяти. Я буду ждать на проходной. Каска для него есть, маленькая, Зурик достал. Откуда, не спрашивай.

Она кивнула. Я остановился у её подъезда.

— Савина.

— Да?

— Спасибо, что согласилась.

Она вышла. Пошла к двери. На третьем этаже загорелось окно.

Я сидел в машине, и чётки в руках крутились медленно, бусина за бусиной, и треснувшая бусина царапала палец, и мне было плевать.

Суббота. Давид. Мой... может быть, мой сын. С носом. Или без носа. Я увижу.

Телефон зазвонил. Бабушка.

— Гогочка. Ну что? Видел мальчика?

— В субботу, бебия. В субботу увижу.

— В субботу?! Это ещё два дня! Два дня это ВЕЧНОСТЬ! Я не доживу!

— Доживёшь, бебия. Ты крепче моего цемента.

— Твой цемент дерьмо, ты сам говорил! Не сравнивай меня с дерьмом!

Я засмеялся. Впервые за два дня. Громко, в пустой машине, на пустой улице.

— Мадлоба, бебия. Спокойной ночи.

— Какой спокойной! Суббота через ДВА ДНЯ! Позвони сразу! СРАЗУ, Гогочка! Как увидишь нос, ЗВОНИ!