ЦЕМЕНТ

* * *

— Ваня, дочка как? В школу пошла?

Ваня Кузнецов, бригадир первой смены, поднял ложку с борщом и кивнул так, что капля свекольного бульона шлёпнулась на спецовку.

— Пошла, Георгий Зурабович. Первый класс. Бантики, портфель, рёв на весь двор.

— Рёв это хорошо! Значит, характер! Приведи на завод, покажу, как цемент делают. Пусть знает, чем папа занимается.

Я хлопнул его по плечу и двинул дальше вдоль длинного стола, за которым сидели мои сто пятьдесят человек. Столовая гудела, как мельница на втором этаже: звон ложек, скрежет лавок, чей-то хохот из дальнего угла. Кеша, мой повар, мой ученик, мой крест и гордость, носился между раздачей и кастрюлями с видом полководца, потерявшего карту.

— Кеша! Борщ сегодня с душой или для галочки?

Кеша вытер руки о фартук и поднял подбородок.

— Обижаете, Георгий Зурабович. Свёкла свежая, мозговая кость, чеснок давленый, не резаный. Как вы учили.

— Как я учил, это когда ты перестанешь пересаливать. Три года учу, три года пересаливаешь.

— Так я же по рецепту!

— Кеша, рецепт это бумажка. А борщ это рука. Рука чувствует. Бумажка нет.

Кеша надулся и ушёл мешать что-то в котле. Я сел на лавку рядом с Петровичем из ремонтного, взял свою тарелку и зачерпнул.

Нормальный борщ. Пересоленный, конечно, но это Кеша. Кеша без пересола, как Краснодар без жары.

Зурик сел напротив и придвинул ко мне свой поднос, на котором стояли две тарелки борща, тарелка каши, три куска хлеба и компот.

— Зурик, ты за троих ешь.

— Гога, я нервничаю, когда нервничаю, я ем. А я нервничаю.

— Чего нервничаешь?

Зурик наклонился через стол, и его усы, огромные, рыжеватые, в два раза шире моих, но в три раза хуже по форме, чуть не окунулись в борщ.

— Клинкер задерживается. Вахо обещал вчера, а сегодня звоню, он говорит «дорога».

— Какая дорога? От его карьера до нас сорок километров.

— Вот и я говорю! Какая дорога! А он говорит «пробки». Какие пробки, Гога, в пять утра?! На трассе?!

Зурик размахивал ложкой, и борщ летел в разные стороны. Петрович молча отодвинулся.

— Зурик. Успокойся. Позвони ему ещё раз, скажи: если завтра к десяти утра клинкер не будет на складе, я сам к нему приеду. И не за клинкером.

— А за чем?

— За базаром. У нас контракт на шестьсот тонн цемента для «Южстроя» к пятнадцатому. Если клинкера нет, цемента нет. Если цемента нет, «Южстрой» нас кинет и уйдёт к Караваеву. А Караваев варит такое дерьмо, что дом из его цемента через год трещинами пойдёт. Но ему плевать, и заказчику плевать, потому что дешевле.

Зурик перестал жевать и уставился на меня.

— Гога, ты думаешь, Вахо нас кидает?

— Я думаю, Вахо нас задерживает. А это, Зурик, хуже. Кинуть можно один раз. Задерживать можно вечно.

Я доел борщ и отнёс тарелку на раздачу. Кеша принял её с выражением хирурга, ожидающего вердикт.

— Пересолил?

— Пересолил. Но навар хороший. Молодец.

Кеша расцвёл. Двадцать шесть лет парню, а от похвалы горит, как школьник, получивший пятёрку. Хороший повар, если пересол вылечим.

Я вышел из столовой и пошёл через двор, мимо склада с готовой продукцией, мимо погрузчиков и штабелей мешков с логотипом «ЮгЦемент». Мешки ровные, серые, крепкие, по пятьдесят кило каждый. Мой цемент. Моя репутация. Каждый мешок, каждый килограмм.

Солнце садилось за печной корпус, и тени от труб ложились на бетонную площадку длинными полосами. Завод ещё работал, вторая смена грохотала внутри, и я чувствовал вибрацию подошвами, всем телом.

Девять лет я здесь. Девять лет с того дня, когда я вышел из маршрутки на этой окраине и увидел полуживой завод с тридцатью рабочими, ржавыми печами и долгами на двенадцать лямов. Купил его на деньги, которые не хотел вспоминать. Первый год спал в кабинете, потому что ездить домой не было сил. Второй год поставил новые печи. Третий год набрал людей. Пятый год вышел в плюс. Седьмой год взял контракт с «Южстроем».

Сейчас сто пятьдесят рабочих, и я знаю каждого.

Чётки в кармане спецовки привычно легли в ладонь, деревянные, гладкие, бабушкины. Я перебирал их, когда думал, когда нервничал, когда не мог уснуть. Бабушка говорила: «Чётки думают за тебя, Гогочка. Ты просто крути, а они найдут ответ.»

Я достал телефон. Без пяти восемь. Рано, но бабушка Нино ложится в девять, а разговор с ней занимает минимум двадцать минут, если она в настроении. Если не в настроении, то сорок.

Набрал.

— Гамарджоба, бебия.

— Гогочка! Ты рано сегодня. Что-то случилось?

— Ничего, бебия. Поел, вышел с завода, звоню тебе.

— Что ел?

— Борщ.

— Борщ! Русский суп! А хинкали когда?

— Завтра, бебия. Завтра хинкали.

— Завтра, завтра... Всегда завтра. Женился?

— Бебия...

— Нет. Не женился. Гогочка, мне восемьдесят семь лет. Я хочу увидеть правнука. СКОРО. Не через десять лет. Скоро. Пока я ещё вижу, слышу и могу ударить палкой.

— Бебия, я работаю над этим.

— Ты работаешь над цементом! Над правнуком ты НЕ работаешь! Цемент тебе внуков не родит!

Я перебирал чётки и молчал. С бабушкой Нино спорить бесполезно. Она пережила трёх мужей, двух сыновей, советскую власть, перестройку, девяностые, и обе мои ходки. Она бьёт палкой по полу, когда злится, и по ногам, когда совсем злится. Ей восемьдесят семь, и она крепче цемента. Моего цемента. Который, я уверен, хороший.

— Бебия, я тебя люблю. Спокойной ночи.

— Не ночь ещё! Рано! Расскажи, кто на заводе. Есть женщины?

— Бебия, на заводе сто пятьдесят мужиков и бухгалтерша Тамара Петровна, которой шестьдесят два.

— Шестьдесят два это не старость! Я в шестьдесят два ещё танцевала лезгинку!

— Спокойной ночи, бебия.

— Ладно, ладно. Шелковистых тебе снов, Гогочка. И подумай о правнуке. Серьёзно.

Я положил трубку и сунул чётки обратно в карман. Бабушка Нино, генацвале, если бы ты знала, как я хочу тебе правнука. Если бы ты знала, что я об этом думаю каждый вечер, когда готовлю хинкали один, на одну порцию, в квартире, где могли бы жить трое.

Телефон зазвонил. Кадровик, Сергей Палыч.

— Георгий Зурабович, тут... это... химик пришла.

— Какой химик?

— Ну, по вакансии. Контроль качества. Химик-технолог. С дипломом. И ещё она кандидат наук.

Я остановился посреди двора. Чётки замерли в ладони.

— Баба?

— Баба. Молодая. С блокнотом. И с очками на лбу.

— С очками на лбу?

— На лбу, Георгий Зурабович. Не на носу. На лбу. Как корона.

Я крутанул бусину. Баба. С дипломом. Кандидат наук. На мой завод, где сто пятьдесят мужиков, цементная пыль и Зурик с его усами.

— Пусть завтра приходит. К девяти. Пропуск оформи.

— Уже оформил, Георгий Зурабович. Она... настойчивая.

Я убрал телефон.

Настойчивая. С блокнотом. Кандидат наук. Пусть проверяет. Цемент чистый. Я уверен.

Из цеха донёсся грохот мельницы, и я двинул обратно, потому что вторая смена без меня грохочет не так, как нужно.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»