ГЛАВА 1. ПРОБА

* * *

Она пришла в восемь сорок пять. На пятнадцать минут раньше. Я это заметил, потому что стоял у окна кабинета с чаем в подстаканнике и ждал ровно в девять, а она уже шла через двор, мимо погрузчиков, мимо штабелей, и шла так, будто ходила здесь каждый день.

Халат. Белый, свой, принесённый из дома в пакете. Очки на лбу. Блокнот под мышкой. Пучок на затылке, тугой, без единого выбившегося волоска.

Зурик влетел в кабинет, запыхавшись.

— Гога! Она уже внизу! На проходной! Пришла раньше!

— Вижу.

— Она в халате, Гога! В СВОЁМ халате! Кто ходит на завод в своём халате?!

— Зурик, у нас сто пятьдесят мужиков в спецовках, и ни один не стирает их чаще раза в месяц. Может, она правильно делает, что в своём.

— Но это же... это... она что, собирается тут работать?

— Она нанята работать, Зурик. Контроль качества. Химик-технолог. Кандидат наук.

Зурик перекрестился. По-грузински, слева направо. Потом по-русски, справа налево. На всякий случай.

— Кандидат наук, Гога. У нас. На заводе. Это конец.

— Почему конец?

— Потому что кандидаты наук всё знают! Они всё проверяют! Они находят! НАХОДЯТ, Гога!

— Зурик, у нас нечего находить. Цемент хороший, завод работает, печи в норме. Успокойся и иди встречай её на проходной. И усы пригладь, торчат в разные стороны, как антенны.

Зурик потрогал усы, охнул и выбежал.

Я допил чай и посмотрел в окно. Она уже прошла проходную и стояла во дворе, записывая что-то в блокнот. Стояла и писала. Ещё не вошла на завод, а уже писала.

Чётки в кармане крутанулись сами.

Ладно. Кандидат наук. С блокнотом. Пусть пишет. Мне скрывать нечего.

Через десять минут Зурик привёл её в кабинет. Я встал, вышел из-за стола, протянул руку.

— Георгий Зурабович Беридзе. Можно Гога. Все зовут Гога.

Она пожала руку коротко, сухо, без лишнего давления.

— Валерия Дмитриевна Савина. Можно Валерия Дмитриевна.

Не Лера. Не Валерия. Валерия Дмитриевна. Полностью, с отчеством, как на защите диссертации.

— Садитесь, Валерия Дмитриевна. Чай?

— Нет, спасибо. Я хотела бы начать осмотр производственных помещений. Печной корпус, мельничное отделение, склад готовой продукции, лаборатория. Если есть паспорта на оборудование и журналы входного контроля сырья, мне нужны копии.

Я переглянулся с Зуриком. Зурик стоял у двери и беззвучно шевелил губами, повторяя за ней слова, которые не понимал.

— Валерия Дмитриевна, вы только пришли. Может, сначала освоитесь, познакомитесь с коллективом...

— Я освоюсь в процессе. Мне нужен доступ к печному корпусу. Сейчас.

Она не попросила. Она не предложила. Она сообщила. Как сообщают температуру воздуха или курс валют.

— Зурик, проводи Валерию Дмитриевну в печной корпус. Покажи всё, что попросит. Каски, спецовки, средства защиты.

— У меня свои, — она подняла пакет, из которого торчал край защитных очков.

Зурик замер в дверях. Я кивнул. Они вышли.

Я сел за стол, взял чётки и покрутил. Интересная баба. Не тёплая, не холодная, а никакая. Как дистиллированная вода. Чистая, прозрачная и без вкуса.

Через час Зурик прибежал обратно. Один. Красный, потный, с расстёгнутой спецовкой.

— Гога!

— Что?

— Она... она ТРОГАЕТ цемент!

— Как трогает?

— Руками! Берёт щепотку из мешка, растирает между пальцами и НЮХАЕТ! При рабочих! Сеня из третьей бригады спрашивает, не сумасшедшая ли она!

— А ты что?

— А я что! Я стою и смотрю! Она нюхает, потом записывает! Потом берёт другую щепотку, из другого мешка, и опять нюхает! И опять записывает! Гога, она нанюхала уже восемь мешков!

— Зурик. Она химик. Химики нюхают. Это нормально.

— Это НЕ нормально! Цемент нюхать нельзя! Там пыль! Щёлочь! Она же...

— Зурик. Иди обратно. Стой рядом. Отвечай на вопросы. И не мешай ей нюхать.

Зурик застонал и ушёл.

Я достал телефон. Хотел позвонить Вахо насчёт клинкера, но передумал. Клинкер подождёт до обеда. Сейчас интересней.

Через два часа я сам пошёл в цех. Нашёл её у конвейера, на выходе из мельницы. Она стояла на коленях, в своём белом халате, на бетонном полу, засыпанном серой пылью, и собирала цементную крошку с ленты в маленький пластиковый контейнер. Пальцы точные, как у часовщика.

— Савина!

Она подняла голову. Очки на лбу. Пыль на щеках. Блокнот рядом, открытый.

— Да?

— Вы что, цемент едите?

— Нет. Анализирую. Тактильно. Гранулометрический состав определяется на ощупь с точностью до пяти процентов. Если частицы крупнее тридцати микрон, цемент при затворении даст неравномерную гидратацию, и прочность на двадцать восьмой день будет ниже расчётной.

Я открыл рот и закрыл.

— Я тоже на ощупь определяю. Только хинкали.

Ровный взгляд, без улыбки, без раздражения. Как камера наблюдения. Записала что-то в блокнот и вернулась к контейнеру.

Я постоял ещё минуту. Пыль оседала на мою спецовку, на мои плечи, на мои усы. Она работала молча, собирая пробы, нумеруя контейнеры, записывая.

— Савина.

— Да?

— Вы на обед ходите? У нас столовая. Борщ, каша, компот. Бесплатно.

— Я принесла с собой.

— Что принесли?

— Бутерброды.

— Какие?

— С сыром.

— С каким?

Она подняла на меня серо-голубые глаза, и в них мелькнуло что-то, что могло бы быть удивлением, если бы она умела удивляться.

— Это имеет отношение к контролю качества цемента?

— Нет. Это имеет отношение к контролю качества вашего обеда. С сыром это не обед, это закуска. У нас столовая, борщ горячий, Кеша пересаливает, но навар хороший. Вы новый сотрудник, вы обедаете с коллективом. Это не просьба.

Она поджала губы. Тонкие, без помады. Подбородок чуть вперёд. И ямочка. Маленькая, на подбородке, слева.

Ямочка.

Я замер.

Не может быть. Нет. Глупость. Мало ли баб с ямочкой на подбородке. Тысячи. Миллионы. По всей России бабы с ямочками. Совпадение.

— Георгий Зурабович?

— Да. Обед в двенадцать тридцать. Столовая на первом этаже. Приходите.

Я развернулся и вышел из цеха. Быстро. Слишком быстро для человека, которому некуда торопиться. Чётки в руке вертелись, как бешеные.

Ямочка. На подбородке. Слева. Девять лет назад, на набережной в Батуми, она пробовала мои хинкали и поджимала губы точно так же. И ямочка. Та же. Там же. Слева.

Нет. Глупость. Совпадение. Мало ли.

В столовую она пришла. Ровно в двенадцать тридцать. Села в угол, одна, с подносом. Борщ, каша, хлеб. Бутерброды свои убрала.

Зурик подсел к ней. Я видел с другого конца зала, как он размахивал руками, рассказывая что-то про печи, про обжиг, про температурный режим. Она слушала молча, ела молча, записывала в блокнот между ложками борща.

— Зурик, отстань от неё, — я подошёл и сел рядом.

— Гога, я ей рассказываю про наш процесс! Она же новенькая! Ей надо знать!

— Она знает. Она кандидат наук.

— Кандидат наук не знает, как у нас Петрович третью печь чинит! Плоскогубцами и матом!

Савина подняла голову.

— Третья печь ремонтируется плоскогубцами?

Зурик замер.

— Ну... это... Петрович он... мастер. Золотые руки. Он что хочешь починит.

— Мне нужен акт технического состояния третьей печи. К завтрашнему утру.

Зурик уронил ложку в борщ.

— Валерия Дмитриевна, — я положил руку на стол, — у нас завод, не лаборатория. Тут бывает, что Петрович чинит печь тем, что есть. И она работает. Восемь лет работает.

— Восемь лет без капитального ремонта?

— Капитальный был четыре года назад.

— Документы?

— Есть. Где-то.

— Мне нужно «где-то» превратить в «вот здесь». До конца недели.

Зурик подбирал ложку из борща, и руки у него ходили ходуном. Я перехватил его взгляд и покачал головой: молчи.

— Хорошо, Валерия Дмитриевна. До конца недели.

Она кивнула, доела борщ и встала. Поднос отнесла на раздачу, поблагодарила Кешу коротким «спасибо» и ушла.

Зурик повернулся ко мне.

— Гога. Она нас закроет.

— Зурик, она нас проверяет. Это разные вещи.

— Она всё найдёт!

— А что у нас искать?! Завод работает, цемент хороший, печи горячие, люди сытые! Что она найдёт?!

Зурик жевал медленнее, и лицо у него было как у человека, который знает ответ, но боится его произнести.

— Гога... а клинкер?

— Что клинкер?

— Ну... Вахо же... ты же знаешь Вахо... он же...

— Вахо поставляет клинкер девять лет. Без перебоев. Без претензий. Вахо свой.

— Гога, «свой» это кто? Кто свой? Мы с тобой вместе выросли, я свой. Вахо с тобой вместе сидел. Это другое «свой».

Я встал. Резко. Лавка скрипнула.

— Зурик. Вахо. Свой. Точка.

Зурик заткнулся. Но лицо не заткнулось. Лицо орало: «Гога, ты дурак. Добрый, громкий, усатый дурак. И ты это знаешь.»

Весь следующий день я её не видел. Она сидела в лаборатории, которую мы оборудовали три года назад и которой никто толком не пользовался, потому что контроль качества у нас был простой: я брал мешок, щупал, сыпал на ладонь, и если цемент тёк мелко, ровно, без комков, я говорил «годится», и всё.

Савина, видимо, считала иначе.

К вечеру Зурик принёс мне бумагу. Одну страницу, рукописную, мелким почерком.

— Что это?

— Она передала. Список оборудования, которое ей нужно в лабораторию. Двадцать три позиции.

Я прочитал. Гидравлический пресс для испытаний на сжатие. Виброплощадка для формования образцов. Влагомер. Прибор Ле Шателье. Сушильный шкаф. Набор сит. Весы аналитические, класс точности второй...

— Зурик, это на сколько?

— Я прикинул. Миллиона на полтора. Минимум.

— Полтора ляма?!

— Это если новое. Если с рук, может, на восемьсот выйдем.

Полтора ляма на приборы для бабы, которая нюхает цемент и записывает в блокнот. Я положил бумагу на стол и покрутил чётки.

Ладно. Контроль качества это серьёзно. Приборы нужны. Я же сам повесил вакансию, сам искал химика, сам хотел всё по-честному, по ГОСТу, по закону. Ну вот. Получил. Химика с блокнотом и списком на полтора ляма.

— Закажи. Всё, что в списке. Новое, не с рук. Если мы делаем, то делаем нормально.

Зурик открыл рот, закрыл и кивнул.

На третий день она пришла ко мне в кабинет. Без стука. Вошла, села на стул, положила на стол пять листов бумаги, исписанных мелким почерком, с графиками и таблицами.

— Георгий Зурабович.

— Да, Валерия Дмитриевна?

— Ваш цемент не М400.

Я перестал крутить чётки.

— Повторите.

— Ваш цемент не соответствует марке М400 по ГОСТ 31108. Прочность на сжатие по результатам моих испытаний составляет двадцать восемь и три десятых мегапаскаля. По стандарту для М400 минимум тридцать девять и две десятых. Ваш цемент это М300. С натяжкой.

Я сидел за столом и смотрел на неё. Она сидела напротив, прямая, спокойная, с блокнотом на коленях, и говорила так, как говорят прогноз погоды. Без эмоций. Без упрёка. Факты.

— Причина, — она перевернула страницу, — клинкер. Ваш клинкер содержит повышенную долю оксида магния, четыре и семь десятых процента при норме не более пяти, и сниженное содержание трёхкальциевого силиката, алита, сорок один процент при оптимальных шестидесяти пяти. Минералогический состав не соответствует требованиям для производства портландцемента марки М400. Проще говоря, клинкер плохой.

Я слышал каждое слово. Не понимал половину, но слышал. Четыре и семь десятых. Сорок один процент. Двадцать восемь и три десятых. Цифры ложились на стол, как мешки цемента при разгрузке: тяжело, ровно, одна за другой.

— Проще говоря, — она положила ладонь на бумаги, — ваш цемент, Георгий Зурабович, это дерьмо. И из этого дерьма строят дома.

Тишина. Завод гудел за окном, мельницы грохотали, вторая смена работала, сто пятьдесят мужиков крутили свои механизмы, и мой цемент, мой, с моим логотипом, с моей фамилией на каждом мешке, уезжал на стройки Краснодарского края.

И он был дерьмо.

Я положил чётки на стол. Медленно. Бусина за бусиной, как патроны в обойму.

— Пиздец.

Тихо. Одно слово. Не для неё. Для себя.

Она не дёрнулась. Не моргнула. Сидела ровно, с ладонью на бумагах, и ждала.

— Вы уверены? — я знал ответ. Кандидат наук с блокнотом не приходит к директору с неуверенными данными.

— Я провела испытания на двенадцати образцах из четырёх разных партий. Результаты воспроизводимые. Разброс не более двух мегапаскалей. Это не ошибка. Это система.

Система. Девять лет. Четыре из которых я закупал клинкер у Вахо. Вахо, с которым мы вместе крышевали заводы. Вахо, с которым я сидел на строгаче. Вахо, который привозил мне клинкер и хлопал по плечу: «Гога, генацвале, лучший клинкер на юге, для тебя, по-братски.»

По-братски. Четыре года. Сотни тонн. И весь мой цемент из его клинкера это М300 вместо М400.

Я встал. Она осталась сидеть. Я подошёл к окну и посмотрел на двор, на мешки, на погрузчик, который грузил фуру.

— Эта фура, — я ткнул пальцем в стекло, — куда?

— Не знаю, Георгий Зурабович.

— На стройку жилого комплекса «Южный». Двести квартир. Семьи. Дети. И мой цемент в фундаменте, в стенах, в перекрытиях. М300 вместо М400. Понимаешь?

— Понимаю.

— А я, блядь, не понимаю! — я ударил ладонью по подоконнику. — Четыре года! ЧЕТЫРЕ ГОДА я верил этому... я ему верил! Мы вместе... мы...

Я осёкся. «Вместе сидели» ей знать не нужно. Не сейчас.

— Я верил поставщику, — я выровнял голос. — Четыре года без проверок. Моя вина.

— Да, — она кивнула. — Ваша.

Ни капли жалости. Ни грамма утешения. Факт: ваша вина. Как температура за окном. Как курс валют.

Я вернулся к столу и сел.

— Что делать?

Она открыла блокнот на новой странице.

— Первое: остановить продажу текущих партий. Второе: отозвать то, что ещё не использовано. Третье: расторгнуть контракт с поставщиком клинкера. Четвёртое: найти нового поставщика с сертифицированным сырьём. Пятое: перемаркировать то, что на складе, честно, как М300. Шестое: уведомить заказчиков.

— Если я уведомлю заказчиков, что мой цемент М300 вместо М400, они разорвут контракты.

— Да.

— Завод встанет.

— Возможно.

— Сто пятьдесят человек без работы.

— Или двести семей в домах, которые треснут через пять лет. Ваш выбор, Георгий Зурабович.

Я уставился на неё. Серо-голубые, холодные, как цементная пыль на стекле. Ни страха, ни сочувствия, ни вопроса. Ответ. Уже готовый.

Правильный ответ.

— Зурик! — я крикнул в коридор. — ЗУРИК!

Топот. Зурик влетел, запыхавшийся, с половиной бутерброда в руке.

— Гога?!

— Зураб. Вахо. Его клинкер. ДЕРЬМО.

Зурик перестал жевать. Бутерброд повис в воздухе, как приговор.

— Как... дерьмо?

Я показал на бумаги.

— Вот. Читай.

Зурик подошёл, наклонился, прочитал первую строчку, вторую, третью. Лицо менялось с каждой цифрой: розовое, белое, серое, зелёное.

— Гога... это... это же... мы же...

— Мы строим дома из дерьма, Зурик. Четыре года. Из-за Вахо. Из-за меня. Потому что я ему верил.

Зурик опустился на стул. Бутерброд выпал из пальцев на пол. Он не заметил.

— Гога. Что делать?

— То, что Валерия Дмитриевна написала. Всё, по пунктам.

Зурик перевёл взгляд на Савину. Она сидела, прямая, с блокнотом, и ждала. Как ждёт хирург, пока пациент примет решение об операции.

— Гога, — Зурик перешёл на шёпот, — а Вахо? Ты ему скажешь?

— Скажу.

— Он... ты знаешь, какой он. Если ты разорвёшь контракт...

— Зурик. Мне плевать, какой он. Мой цемент, мой завод, мои люди. Если цемент дерьмо, я это исправлю. Хоть Вахо, хоть чёрт лысый.

Я повернулся к ней.

— Савина.

— Да?

— Список оборудования, который вы дали. Двадцать три позиции.

— Вы отклоняете?

— Я удваиваю. Мне нужна лаборатория, которая проверяет каждую партию. Каждый мешок, каждый грамм. Чтобы больше ни одна тонна дерьма не выехала с моего завода.

Она открыла блокнот. Записала. Закрыла. Встала.

— Я подготовлю расширенный список к утру. И план мониторинга качества на переходный период. Разрешите идти?

— Идите.

Она пошла к двери. Я смотрел ей вслед. Прямая спина, белый халат, пучок. Она прошла через дверь и повернула налево, к лаборатории. И я увидел, как она идёт по коридору, и свет из окна падает на её профиль.

Губы поджаты. Ямочка.

Я схватил чётки и крутанул так, что нитка скрипнула.

Нет. Совпадение. Мало ли. Мало ли баб с ямочкой. Мало ли баб из Воронежа. Мало ли...

Из Воронежа?

Я открыл ящик стола, достал папку с документами на новых сотрудников. Анкета. Савина Валерия Дмитриевна. Тридцать четыре года. Место рождения: Воронеж. Образование: Воронежский государственный университет, химический факультет. Семейное положение: разведена.

Девичья фамилия: Крылова.

Крылова. Лера Крылова. Из Воронежа. Которая девять лет назад приехала в Батуми на каникулы с подругой и попробовала мои хинкали на набережной.

Чётки упали на стол. Я не заметил.

Она. Это она. Лера. С набережной. С хинкали. С распущенными волосами и смехом, который звенел над морем, как колокольчик. С ямочкой на подбородке, которая появлялась, когда она поджимала губы, пробуя что-то новое.

Девять лет.

Я сидел за столом в кабинете директора цементного завода «ЮгЦемент», и за окном мой цемент грузили в фуры, и мой цемент был дерьмом, и бабу, которая мне это выложила, я когда-то звал замуж на набережной в Батуми после трёх дней знакомства.

Зурик заглянул.

— Гога? Ты чего? Бледный, как цемент.

— Зурик. Закрой дверь. Снаружи.

— Но Гога...

— ЗАКРОЙ. ДВЕРЬ.

Зурик закрыл.

Я подобрал чётки с пола. Одна бусина треснула, видимо, я сжал слишком сильно, когда прочитал «Крылова».

Крылова Валерия Дмитриевна. Кандидат химических наук. Контроль качества.

Лера. Которая уехала. Которая не вышла за меня. Которая не позвонила, не написала, не вернулась.

Которая пришла на мой завод и ткнула носом: цемент твой, Гога, дерьмо.

И которая, блядь, права.

Я набрал Вахо.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Алло, Гога, генацвале! Как дела, дорогой?

— Вахо. Клинкер. Приезжай завтра. На завод. Нам ПОГОВОРИТЬ.

Пауза. Короткая, но я её услышал. Вахо тоже умеет слушать паузы.

— Гога, дорогой, что-то случилось?

— Приезжай. Завтра. К десяти.

Я положил трубку. Сел. Чётки крутились в ладони, и треснувшая бусина царапала палец на каждом обороте.