ГЛАВА 3. МАРИНАД
* * *
Витя Корж сидел на стуле и потел.
Утро, десять часов, кабинет на втором этаже. За окном рынок гудел, Самвел рубил баранину, Ашот кричал про помидоры. А Витя сидел передо мной, худой, сутулый, двадцать семь лет, форменная куртка застёгнута до горла, руки между коленями, и потел так, что под стулом можно было собирать.
Я не торопился. Закурил. Положил пачку «Парламента» на стол. Рядом с пепельницей, рядом с перстнем Гарика, который я снял и положил перед собой, потому что так привык: когда разговариваю серьёзно, перстень на столе. Как печать. Как молоток судьи.
— Витя.
— Д-да, Армен Гарегинович?
— Ключ от холодильной камеры. Ты открывал?
— Нет! Клянусь! Не открывал!
Я затянулся и выпустил дым в потолок. Потолок в кабинете жёлтый от табака, и скоро станет ещё желтее, потому что бросать я буду в следующий понедельник, а сейчас среда.
— Витя. У меня камеры на входе. Знаешь об этом?
— Н-ну... да...
— Я проверил запись. Ночь, два часа четырнадцать минут. Ты открыл задние ворота. Фура заехала. Двадцать три минуты стояла. Два человека таскали мясо в холодильную камеру. Фура уехала. Ты закрыл ворота.
Витя перестал потеть. Он перестал вообще всё: дышать, моргать, двигаться. Сидел, как тот кусок свинины в камере. Замороженный.
— Витя. Я не мент. Я Хозяин. И я не буду тебя сажать. Я буду тебя СПРАШИВАТЬ. Пока не ответишь. Кто был в фуре?
Пауза. За окном Самвел грохнул топором, и Витя дёрнулся, будто выстрел услышал.
— Витя. Номер фуры. К847АМ. Зарегистрирована на ООО «ГрибЛогистик». Это фирма Грибова. Леонида Викторовича. Ты с ним работаешь?
— Я... нет... я не...
— ВИТЯ.
Я не кричал. Я даже голос не повысил. Но Витя вжался в стул так, что спинка хрустнула. Девяносто пять кг за столом, шрам на руке, перстень перед ним, и голос, который умеет давить без крика. Три ходки научили: орать на допросе бессмысленно, тихий голос страшнее.
— Грибов... — Витя облизнул губы. — Леонид Викторович... он... он позвонил. Три недели назад. Предложил... сто тысяч. Наличкой. Я должен был... ночью... открыть ворота. Фура приедет, люди выгрузят мясо в камеру, заберут то, что там. И всё. Я не знал, что мясо тухлое! Я думал, просто... замена поставщика!
— Замена поставщика, — я повторил. — Ночью. Через задние ворота. Без документов. За сто тысяч наличкой. И ты, Витя, поверил, что это «просто замена поставщика»?
— Я... мне деньги были нужны! У меня мать в больнице! Армен Гарегинович, клянусь, я не знал про сальмонеллу! Я не знал, что оно тухлое!
— Ты знал, что чужие люди НОЧЬЮ лезут на МОЙ рынок. На МОЙ склад. Меняют МОЁ мясо на хрен знает что. И ты молчал. За сто тысяч. За сраные сто тысяч, Витя, люди могли сдохнуть. Дети. Старики. На МОЁМ рынке. С МОИМ именем.
Витя закрыл лицо ладонями. Плечи тряслись. Плакал или делал вид, мне было без разницы.
Я встал, подошёл к окну. Внизу Полина шла по мясному ряду в своих сапогах с ромашками, и Самвел крался за ней, как медведь за куском сахара. Нормальное утро. Рабочее.
— Витя. Собирай вещи. Ключ на стол. Сейчас.
Витя поднял лицо, красное, мокрое.
— Армен Гарегинович... пожалуйста... мне некуда...
— Ключ. На стол.
Он полез в карман, достал ключ, положил на стол рядом с перстнем. Руки ходили ходуном.
— И скажи спасибо, Витя, что я не дядя Гарик. Дядя Гарик закрыл бы тебя в холодильнике. С тем мясом. На ночь. А утром задал бы тот же вопрос.
Витя вскочил и рванул к двери. На пороге остановился.
— Армен Гарегинович... а полиция?
— Если расскажешь, что я знаю, кто и зачем, полиция не понадобится. Если промолчишь, я сам напишу заявление. На тебя. За пособничество. Понял?
— Понял...
— Громче, Витя.
— ПОНЯЛ!!
— И, Витя. Сто тысяч Грибова. Потрать на мать. В больнице. Лечение дорогое. А работу ты теперь будешь искать долго.
Витя вышел. Дверь закрыл тихо, почти беззвучно. Трус даже дверью хлопнуть не смог.
Я сел обратно, взял перстень, надел на мизинец. Покрутил. Грибов. Сто тысяч за охранника. Двести кг тухлого мяса. Сальмонелла. Всё ради того, чтобы мой рынок закрылся, а его «ГрибМаркет» получил покупателей.
Тварь. Но тварь расчётливая. Не полезет сам, будет бить из-за угла: подкуп, подброс, анонимки. Я его знаю. Вернее, знаю тип: трус, который воюет чужими руками и чужими деньгами. Дядя Гарик таких называл «крысой в костюме». И крыса в костюме опаснее крысы с ножом, потому что крысу с ножом видно, а крысу в костюме видно только когда она уже нагадила.
Ладно. Грибов подождёт. Я знаю кто, я знаю как, у меня есть запись. Козыри на руках. Торопиться некуда.
Сейчас другое.
Я повернулся к монитору. Камеры наблюдения, внутренние, четыре штуки по рядам. На второй камере, мясной ряд, Полина. Шла между прилавками, наклонялась, нюхала, записывала. В блокнот, ручкой, по-старому, без планшета и без телефона. Халат, хвост, сапоги. И вот оно.
Она остановилась у прилавка Зульфии. Зульфия что-то ей объясняла, показывала документ, тыкала пальцем в цифру. А Полина слушала и кусала нижнюю губу. Зажала зубами, чуть левее центра, подержала секунду, отпустила. Потом снова зажала. Думала.
Я остановил запись и откинулся на стуле.
Вчера вечером, в машине, когда подвозил. Она села, и в «Тахо» запахло рынком, антисептиком и ромашковым шампунем. «Чистая линия», ромашка. Я покупал его восемь лет назад в ларьке на углу, пятьдесят рублей, жёлтая бутылка с ромашкой на этикетке. Она мыла голову каждое утро, и волосы были мягкие, тёплые, и пахли ромашкой, и я утыкался носом и дышал, и больше ничего не было нужно.
И вчера она говорит: «Сапоги Тигран подарил. На восьмое марта.» «Тигран?» «Сын. Семь лет.»
Тигран. Армянское имя. У русской женщины из Батайска. Сыну семь. Восемь лет назад мы были вместе. Полгода. На этом рынке. Между мандаринами и гранатами.
Я встал, подошёл к шкафу, достал папку с личными делами. Нашёл. Савельева Полина Сергеевна. Урождённая Карпова. Год рождения. Батайск. Донской аграрный университет, ветеринарный факультет. Специализация: ветеринарно-санитарная экспертиза продуктов животноводства. Год выпуска.
Посчитал. Сейчас ей тридцать три. Восемь лет назад двадцать пять. Студентка последнего курса. Подрабатывала на рынке у тёти Нины. Продавала мандарины.
Графа «семейное положение»: разведена. Графа «дети»: сын, Тигран Савельев, семь лет.
Савельев. По мужу. Значит, был муж. Значит, после меня. Значит, она ушла, вышла замуж, родила сына. Назвала армянским именем. Развелась.
Тигран. Семь лет. Я считал на пальцах, хотя в голове уже всё посчиталось, потому что математика тут простая. Восемь лет назад мы были вместе полгода. Семь лет назад она родила. Месяцы сходятся. Как пазл, который складывается сам, даже если не хочешь.
Перстень крутился так быстро, что палец онемел.
Я сел и набрал номер. Мать.
— Алло, мам, джан.
— Армен! Ты поел?!
— Мам, поел. Слушай. Помнишь, я рассказывал? Восемь лет назад. Полина. С рынка. С мандаринами.
— Какая Полина? — мать замолчала на секунду. Потом: — Которую ты прогнал, дурак?!
— Которую прогнал, мам.
— Что с ней?
— Она пришла. На мой рынок. Работать. Ветеринаром.
— О, Аствац...
Мать села, стул скрипнул. Стул скрипнул. — Аствац, Армен. Та самая?
— Та самая, мам. Карпова. Из Батайска. Ветеринарный. Всё совпадает. И она... мам, она кусает губу. Когда думает. Точно так, как тогда. За прилавком.
— Она тебя узнала?
— Нет. Я изменился. Тогда восемьдесят пять кг, без седины, в спортивке. Сейчас... сейчас другой.
— Ты ей признался?
— Нет.
— Почему?!
— Потому что я, мам, тот, кто её выгнал. Восемь лет назад. «Уходи. Не возвращайся. Я не для тебя.» Помнишь? Ты мне тогда неделю не разговаривала.
— Две недели! Две!! Потому что ты дурак! Она хорошая девочка была! Я видела по фотографии! Красивая! С глазами! А ты, дурак, прогнал!!
— Мам.
— Что «мам»?!
— И, мам... у неё сын. Тигран.
Мать замолчала. Не на секунду, не на две. Надолго. Я слышал, как тикают часы на её стене, те самые настенные часы с кукушкой, которые отец купил тридцать лет назад и которые мать протирает каждый день.
— Тигран, — мать повторила, и голос у неё стал другим. Тихим. Хрупким. — Армянское имя.
— Армянское, мам.
— Сколько лет?
— Семь.
Опять тишина. Часы тикают.
— Армен. Это твой.
— Мам, я не уверен...
— ТВОЙ, Армен!! Семь лет!! Ты был с ней восемь лет назад!! Она назвала сына армянским именем!! ТИГРАН!! Она русская из Батайска, зачем ей армянское имя?! Потому что его ОТЕЦ армянин!! ТЫ, ДУРАК!! ТЫ!!!
— Мам, не кричи...
— Я БУДУ КРИЧАТЬ!! Я шестьдесят восемь лет жду внука!! ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ!! И он есть!! СЕМЬ ЛЕТ!! А я не знала!! Потому что мой сын ДУРАК!! Который прогнал девочку!! Беременную!! И молчал!! ВОСЕМЬ ЛЕТ!!
— Мам, я не знал, что она беременная. Когда прогнал, не знал.
— А когда узнал?!
— Вчера.
— ВЧЕРА?! И ты мне звонишь СЕГОДНЯ?! Ты должен был позвонить ВЧЕРА!! В ту же секунду!!
— Мам, я...
— ПРИВЕЗИ ЕГО. НЕМЕДЛЕННО. ПРИВЕЗИ МОЕГО ВНУКА.
— Мам, я не могу просто взять и привезти чужого ребёнка к тебе! Она меня не узнала! Она не знает, что я тот Армен!
— Так СКАЖИ ЕЙ!! Скажи!! Прямо сейчас!! Иди к ней и скажи!! «Полина, я тот дурак с мандаринами!!»
— Мам, если я скажу, она скажет: «Ты меня выгнал. Беременную. И молчал восемь лет.» И уйдёт. С моим сыном. Опять.
Пауза. Мать дышала тяжело, и я представлял, как она сидит на кухне, маленькая, сухая, в чёрном, перед столом, на котором блюдо с гатой и чай в армуде, и плачет. Молча. Потому что Ануш Саркисян кричит громко, а плачет тихо.
— Армен, джан, — голос осел, стал мягким. — Мальчик мой. Ты сделал ошибку. Большую. Восемь лет назад. Но ошибку можно исправить. Только не молчи. Молчание убивает хуже слов. Твой отец молчал всю жизнь, и умер с нераскрытым ртом. Не будь как отец. Скажи ей.
— Скажу, мам. Но не сегодня. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю.
— Армен. Мне шестьдесят восемь. У меня нет «не знаю». У меня есть «сейчас» и «уже поздно». Выбирай.
— Скоро, мам. Обещаю.
— Обещает он... — она высморкалась, и я понял, что плакала. — И, Армен. Как он выглядит? Тигран?
Я закрыл папку с личным делом. Фотографии не было, только данные. Но я видел его. Вчера, по камерам, когда Полина уходила с рынка, рядом мелькнул кто-то маленький. Мальчик? Или показалось?
— Не видел пока, мам. Но увижу.
— Когда увидишь, позвони. Сразу. В ту же секунду. Слышишь?
— Слышу, мам.
— И, Армен...
— Да?
— Долму поешь. В холодильнике. Вторая полка. За кефиром.
— Поем, мам.
— ОБЕЩАЙ!
— Обещаю.
Она положила трубку, и я представил, как она сейчас сидит на кухне и плачет. Тихо, в фартук. Потому что внук. Которого она ждала шестьдесят восемь лет. Которого я ей должен был дать. И не дал.
Потому что дурак.
Я убрал телефон и достал из кармана мандарин. Привычка: каждое утро беру один с прилавка Ашота (Ашот не возражает, это «почёт, Хозяин, бери!»). Очистил. Дольки ровные, яркие, сок на пальцах. Запах заполнил кабинет.
Восемь лет назад я чистил ей мандарин. Вот так, теми же пальцами, только тогда без перстня, без седины и без этого кабинета. На прилавке, между ящиками, утром, когда покупателей ещё нет и рынок только просыпается.
«Попробуй, джан. Сладкий.»
Она брала дольку, кусала губу, жевала. И улыбалась. Тогда она улыбалась. Сейчас не улыбается. Резиновые сапоги с ромашками, латексные перчатки, блокнот. Другая женщина. Тридцать три года, развод, сын, кредит, работа на моём рынке за сорок пять тысяч. И всё это потому, что восемь лет назад один армянский дурак решил за неё, что ей опасно.
Я съел дольку. Кислая. Как вчерашняя. Как восьмилетняя.
Внизу хлопнула дверь. Самвел влетел в кабинет, красный, потный, топор за поясом.
— Хозяин! Вегетарианка опять!! Она мне рёбра забраковала!! Рёбра!! Свиные!! Свежие!! Три дня!!
— Самвел, если она забраковала, значит, не три дня.
— Три!! Три дня, клянусь мамой, клянусь папой, клянусь ТЁТЕЙ РУЗАННОЙ!!
— Самвел, тётя Рузанна умерла в прошлом году.
— ТЕМ БОЛЕЕ!! Покойной клянусь!!
— Самвел. Если Карпова говорит «пять», значит пять. Она по запаху определяет. С точностью до дня. Ты тридцать лет мясо рубишь, она тридцать три года мясо нюхает.
— Она нюхает ТРИДЦАТЬ ТРИ ГОДА?! С рождения нюхает?!
— Ей тридцать три, Самвел. Шутка.
— А! — Самвел хлопнул себя по лбу. — Шутка! Хозяин шутит! Ха-ха!
Но не засмеялся. Сел на стул (стул стонал) и уставился на меня исподлобья.
— Хозяин. Ара. Я серьёзно. Она... она меня пугает.
— Тебя, Самвел? Сто двадцать кг? С топором?
— Она НЮХАЕТ, Хозяин. Молча подходит, молча нюхает, молча записывает. И потом одно слово: «Списать». Или «Нормально». И уходит. Как... как... как проверка из налоговой, ара! Только страшнее!
— Самвел, она делает свою работу. Чтобы люди не отравились. Чтобы на моём рынке не продавали дрянь. Я её для этого нанял.
— А зачем?! Тридцать лет без неё жили! Торговали! Никто не отравился!
Я уставился на него. Молча. Самвел знал этот мой взгляд, и взгляд этот означал: «Ты уверен, что хочешь продолжать?»
— ...ладно, Хозяин. Ладно. Пусть нюхает. Но пусть хотя бы здоровается! Она мимо проходит и даже «доброе утро» не говорит! Невежливая!
— Самвел, ты называешь её «вегетарианкой». Каждый день. Может, поэтому она не здоровается?
— Я не специально! У меня язык путает! «Ветер», «вегет», всё на «ве»!
— Ветеринар, Самвел. Повтори.
— Ветери... ветрина... ветвери...
— Ве-те-ри-нар.
— Ветеринар! — он выпалил, как первоклассник на экзамене. — Ветеринар! Вот! Сказал!
— Молодец. А теперь иди и скажи ей «доброе утро, Полина Сергеевна».
— Полина... как?!
— Сергеевна.
— Полина Серг... а, ладно, просто «доброе утро» скажу!
— Иди, Самвел. И рёбра пересчитай. Если она говорит «списать», значит «списать».
— Понял, Хозяин, — Самвел встал, стул крякнул, и потопал к двери. На пороге обернулся: — Хозяин. А она... красивая.
— Кто?
— Ветерина... Полина Сергеевна. Красивая. С сапогами этими. С ромашками. Я заметил.
— Иди, Самвел.
— Иду, иду! Просто говорю! Красивая! Я тридцать лет на рынке, я красивых вижу! И она...
— САМВЕЛ.
— Иду!!
Дверь закрылась. Топор звякнул о косяк.
Красивая, значит. Самвел заметил. Сто двадцать кг, усы как у моржа, топор за поясом, а красивую бабу видит. Армянин всегда армянин.
Я включил камеру снова. Мясной ряд. Полина стояла у прилавка Самвела (он ещё не вернулся) и перебирала куски на подносе. Нагнулась, понюхала ребро. Записала. Перешла к следующему. Спокойная, методичная. Хвост качается при каждом шаге. Сапоги зелёные на сером бетоне. Белый халат.
И губа. Зажала. Подержала. Отпустила.
Моя Полина. Та самая. С мандаринами. С Батайском. С ромашковым шампунем и со смехом, которого я больше не слышал.
И с сыном Тиграном, которому семь лет, у которого армянское имя, и про которого я узнал вчера.
Я выключил монитор и уставился в тёмный экран.
Что делать? Подойти и признаться: «Полина, я тот Армен. С мандаринами. Который тебя прогнал. Который тебя выгнал, потому что решил за тебя, что тебе опасно жить с бывшим зэком на рынке.»
И она в ответ: «Ты. Меня. Выгнал. Беременную. И МОЛЧАЛ. Восемь. Лет.»
И уйдёт. С Тиграном. С рынка. Из Ростова. Навсегда.
Или не уйдёт?
Я не знаю. Мать говорит: «Скажи.» Мать мудрая, но мать не знает, как выглядит лицо Полины, когда она злится. А я знаю. Видел. Когда она мне вчера в холодильнике говорила «это мясо нужно изолировать», и я говорил «я разберусь», и она говорила «нет, МЫ разберёмся», и стояла в резиновых сапогах на мокром полу и не отступала.
Если она так стоит из-за мяса, то из-за восьми лет молчания она будет стоять насмерть.
Ладно. Не сегодня. Сегодня Грибов.
Я достал телефон, набрал номер. Знакомый из ГИБДД, Артурчик, одноклассник, армянин, работает в базах.
— Артур, джан. Номер. К847АМ161. Пробей, на кого зарегистрирована.
— Хозяин! Привет! Давно не звонил! Как рынок?
— Рынок работает. Номер пробей.
— Сейчас... секунду... К847АМ161. Так. ООО «ГрибЛогистик». Директор Грибов Леонид Викторович. Адрес регистрации: Ростов, Левенцовка, ТЦ «Восход», второй этаж.
— Спасибо, Артур.
— Хозяин, а зачем тебе Грибов?
— Долгая история, Артур. Расскажу потом. Шашлык за мной.
— Шашлык всегда за тобой, Хозяин! Уже три года как!
Я повесил трубку и записал: ООО «ГрибЛогистик», Грибов Л.В., Левенцовка, «Восход». Всё подтверждается. Фура Грибова. Мясо Грибова. Деньги Грибова. Корж Грибова.
Положил ручку. Посмотрел на перстень. Дядя Гарик в такой ситуации уже ехал бы. С бригадой. С монтировкой. И через час Грибов лежал бы в реанимации, а через год дядя Гарик сидел бы в зоне.
Я не дядя Гарик. Три ходки, десять лет. Хватит.
Но поговорить с Грибовым надо. Лично. Чтобы он понял. Чтобы запомнил.
Завтра.
А сейчас ещё один мандарин. Из кармана, привычка. Очистил, разломил, сунул дольку в рот.
Восемь лет назад я чистил для неё. «Попробуй, джан. Сладкий.» Она пробовала, и сок тёк по подбородку, и она вытирала тыльной стороной ладони, и я целовал эту ладонь, и она пахла мандарином и ромашкой.
А потом я ей говорю: «Уходи.» Потому что дурак. Потому что зэк. Потому что рынок, рэкет, стрелки, и она чистая, а я грязный, и нельзя чистое класть рядом с грязным, мясо тухнет.
Только она не мясо. А я не холодильник. И восемь лет это слишком долгий срок хранения для вранья.
Телефон. Полина.
— Армен Гарегинович, новая партия проверена. Всё в порядке. Свежее, документы совпадают, сальмонелла отрицательная.
— Хорошо.
— И ещё. Самвел Ованесович только что подошёл ко мне с «доброе утро, Полина Сергеевна». Первый раз за две недели. Не «вегетарианка», а по имени. Ваша работа?
— Моя.
— Спасибо.
— Не за что, Карпова.
Пауза.
— Армен Гарегинович. Вы вчера подвезли. Спасибо. Но не надо больше. Я сама.
— Тебе десять минут пешком. Вечером темно. Район Батайский проезд, четвёртый этаж. Я знаю этот район.
— Откуда?
Оттуда. Восемь лет назад я провожал тебя до подъезда, Полина. До этого подъезда. До этого этажа. Только тогда ты жила с бабушкой, а не одна.
— Из документов. Адрес в анкете.
— А. Ну да. Всё равно, не надо.
— Как скажешь, Карпова.
— До вечера, Армен Гарегинович.
Гудки.
Я положил телефон и доел мандарин.
«Не надо больше.» Не надо, значит. Гордая. Как тогда. Когда я ей говорил «уходи», она не заплакала, не закричала, не попросила. Посмотрела. Кивнула. И ушла. С мандариновыми пальцами и с ромашковыми волосами.
И с моим ребёнком внутри. О котором я не знал.
Внизу загрохотал Самвел. Топор по колоде, крик «БАРАНИНА СВЕЖАЯ!!», визг Зины от яиц.
Нормальный день. Рабочий. На моём рынке. Где работает женщина, которую я выгнал восемь лет назад и которая родила моего сына и назвала его армянским именем.
Перстень крутился. Мандарин кончился. Рабочий день продолжался.
Звонок Самвела:
— Хозяин!! Она опять списала!! Рёбра!! ВСЕ РЁБРА!! Что мне теперь рубить, Хозяин?! Чем торговать?! Воздухом?!
— Самвел. Закажи новую партию. Свежую. Чтобы Полина Сергеевна одобрила.
— Полина Сергеевна... — Самвел попробовал имя на вкус, как кусок мяса. — Ладно, Хозяин. Закажу. Но если и новую понюхает и спишет, я... я... я плакать буду, ара!! ПЛАКАТЬ!!
— Самвел. Не плачь. Рубай.
— Рубаю, Хозяин. Рубаю...
Я повесил трубку и посмотрел в окно. Полина шла по фруктовому ряду, мимо пустого прилавка Ашота, мимо ящиков с мандаринами. Остановилась. Взяла мандарин. Повертела в руках. Положила обратно.
И пошла дальше. В сапогах с ромашками. Не обернувшись.
