ГЛАВА 2. РАЗДЕЛКА

* * *

— Мам, а бактерии это маленькие зверьки?

Тигран сидел за кухонным столом, болтал ногами и грыз карандаш вместо того, чтобы писать прописи. Тетрадь была открыта на букве «Д», и буква «Д» выглядела так, будто её писал не первоклассник, а пьяный паук.

— Нет, солнце. Бактерии это то, от чего живот болит.

— А! Как когда я шаурму ел!

Я помешала борщ и повернулась к нему. Борщ был единственное, что я умела готовить хорошо. Бабушка из Батайска научила: свёкла отдельно, капуста отдельно, зажарка на сале, и никакого томата из банки, только свежие помидоры. Борщ у меня получался густой, тёмный, и Тигран ел его с хлебом, макая корку в тарелку.

— Шаверму, Тигран. В Ростове шаурма, в Питере шаверма. Но ты ел на вокзале, откуда я говорила не есть.

— Но она была вкусная!

— И потом три дня в туалете. Вкусно?

Он задумался. Карандаш завис в воздухе.

— ...нет.

— Вот. Пиши букву «Д». И карандаш изо рта вынь, я не знаю, где он валялся.

— На полу.

Тигран вынул карандаш и вытер его об штаны.

Я отвернулась к плите, чтобы он не видел, как я кусаю губу. Не от злости. От нежности. Семь лет, чёрные кудри, тёмный до черноты взгляд, горячий характер. Мой. Только мой. И ничей больше.

— Мам, а на рынке интересно?

— Интересно. Мясо, кровь, бактерии.

— А ты нюхаешь мясо?

— Нюхаю.

— ЗАЧЕМ?!

— Чтобы люди не отравились. Свежее мясо пахнет одним, а тухлое другим. Я по запаху определяю, можно продавать или нет.

— Как собака?

— Как ветеринар, Тигран. Ветеринары тоже нюхают.

— А дядя Самвел говорит, ты ведьма.

Я чуть не уронила половник в борщ.

— Что?!

— Дядя Самвел. С топором. Он маме Ашота по телефону говорил: «Ведьма пришла, мясо нюхает, жизни нет!» Я слышал, когда ты с тётей Зульфией разговаривала.

— Тигран, ты подслушиваешь?

— Нет! Он ОРЁТ! Его весь рынок слышит!

Это правда. Самвел Ованесович Мкртчян, пятьдесят восемь лет, сто двадцать килограммов, усы как у моржа, орёт так, что продавщица яиц каждый раз вздрагивает. И называет меня вегетарианкой. Через раз. Я поправляю, он не запоминает.

— Мам, а Хозяин он злой?

— Какой хозяин?

— Ну, на рынке. Дядя Самвел говорит «Хозяин». С кольцом. Он когда идёт, все встают.

— С перстнем, Тигран. Нет, он не злой.

— А он громкий.

— Громкий. Но не злой.

— А он армянин?

— Да.

— Как я?

Ложка в борще. Рука замерла. Я стояла спиной к Тиграну, и хорошо, что спиной, потому что лицо у меня сейчас было не для детей.

— Ты не армянин, Тигран. Ты русский.

— А почему у меня нос, как у Ашота? Мама, Ашот говорит, у меня армянский нос!

— У тебя дедушкин нос. Дедушка Серёжа. Он тоже был с горбинкой.

Враньё. Папа мой, Сергей Карпов, из Батайска, нос прямой, как линейка. Ни одной горбинки. И глаза голубые. И волосы русые. Тигран на деда похож, как апельсин на картошку.

— А папа? У папы какой нос?

— У папы прямой.

— А у меня кривой?

— У тебя не кривой, а с горбинкой. Это красиво.

— Ашот говорит, это армянский!

— Тигран. Букву «Д». Сейчас.

Он засопел, но взялся за карандаш. Я вернулась к борщу и помешала его так, будто борщ был виноват.

Армянский нос. Армянские черты. Армянское имя. Тигран Савельев, семь лет, первый класс, чёрные кудри и характер, от которого учительница звонит мне два раза в неделю: «Полина Сергеевна, ваш сын опять подрался!» Он не от Димы. Дима Савельев, бывший муж, русый, тихий, с прямым носом и характером мокрой тряпки. Дима три года делал вид, что Тигран его. Потом перестал. Ушёл к продавщице из ювелирного. Алименты двенадцать тысяч, когда вспомнит. Я вычеркнула.

Тигран от другого. От человека, которого я не видела восемь лет и не хочу видеть. Который однажды утром на рынке, между ящиками с мандаринами, вместо «доброе утро» выдал: «Полина, уходи. Не возвращайся. Я не для тебя.»

И я ушла. Потому что гордость. Потому что он так смотрел, когда говорил это, что спорить было бессмысленно. Жёстко, холодно. Как ножом по мясу. Раз и отрезал.

Через месяц я узнала про Тиграна. Искать того человека не стала. Его «уходи» до сих пор стоит в ушах. Я ушла. Точка.

— Мам, борщ кипит!

Я дёрнулась, схватила крышку. Борщ булькал и плевался свёклой на плиту. Тигран хихикал за столом, и буква «Д» от хихиканья стала ещё кривее.

— Тигран.

— Что?

— Ешь борщ и ложись.

— А мультик?

— После буквы «Д».

— Мам, буква «Д» дурацкая! Она как домик! Зачем домик в тетради?!

— Затем, Тигран, что без буквы «Д» ты не напишешь «долма». А ты любишь долму.

— Долму люблю, — согласился он. — А букву «Д» нет.

Я налила ему борщ, отрезала хлеб, села напротив. Он ел, болтал ногами, роняя на тетрадь, и рассказывал про школу, про Серёжу из второго класса, который толкнул Машу, а Тигран дал Серёже, а учительница дала Тиграну замечание, а Тигран заявил учительнице, что Серёжа первый начал, а учительница выписала замечание...

— Тигран.

— Что?

— Ты ВСЕГДА говоришь «он первый начал». Хоть раз скажи «я первый начал».

— Ладно. Я первый начал. Но он заслужил.

После борща, после мультика, после зубов и пижамы Тигран уснул. Быстро, как всегда: отключился и через минуту сопел. Чёрные ресницы на смуглых щеках. Длинные, густые. Не от Димы. Не от меня. От того, с мандаринами.

Я вымыла посуду, вытерла стол и села на табуретку. Квартира тихая, только холодильник гудит и за стеной у соседей телевизор бубнит. Двушка на Батайском проезде, четвёртый этаж, старый дом, обои с ромашками (Тигран выбирал). Кредит сорок тысяч в месяц, зарплата сорок пять. Пять тысяч на всё остальное: еда, Тигран, школа, автобус.

Рынок рядом. Десять минут пешком. Это и решило, когда я увидела вакансию.

Мысли пошли по кругу, как всегда вечером, когда Тигран спит и можно думать.

Мясо. Двести килограммов свинины с сальмонеллой. Перемаркированное. В холодильной камере хозяина рынка. Кто-то подбросил, и подбросил грамотно: маркировка «Рынок Саркисяна», штрихкод, дата. Профессиональная работа. Не уличная шпана, не пьяный грузчик. Человек, который знает, как устроена маркировка мяса, и у которого есть доступ к оборудованию. Штрихкод поддельный, но качественный: я проверила сканером, и сканер считал. Значит, кто-то потратил деньги и время.

Конкурент. Грибов. Продавцы шепчутся: «ГрибМаркет» давит, хочет закрыть рынок, листовки раздаёт. Нина Петровна, молочница, тихонько: «Грибов, Полина Сергеевна, Грибов. Он уже два рынка в Западном районе задушил. Теперь наш хочет.»

Логично. Подбросить тухлятину, дождаться отравления, вызвать проверку. Рынок закрыть. Покупатели уйдут в «ГрибМаркет». Ловко. Подло. И опасно: сальмонелла агрессивного штамма убивает стариков и детей.

Я нашла вовремя. Ещё день, и Самвел порубил бы эту свинину топором и раскидал по прилавкам. И к вечеру люди бы лежали. С температурой, с рвотой, с поносом. Дети, вроде Тиграна, в реанимации.

Повезло? Нет. Я нюхаю каждый кусок. Это не везение, это работа.

А хозяин... Армен Гарегинович Саркисян. Хозяин.

Когда он увидел мясо в камере, то не стал врать. Не стал прятать. Не стал говорить «это не моя проблема» или «разберёмся потом». Встал, девяносто пять килограммов, стул отъехал, и пошёл смотреть. Лично. Понюхал (не как ветеринар, конечно, но нос у него рабочий, тридцать лет на рынке). И выругался. Честно, коротко, по-мужски. «Блядь. Это не моё мясо. Кто-то подбросил.»

Я поверила. По запаху, можно сказать. Не мяса, а его. Когда человек врёт, у него меняется всё: голос, ритм, мимика. Я каждый день работаю с продавцами, которые врут про сроки хранения. «Три дня!» А там пять. «Вчера привезли!» А привезли в четверг. Врущего продавца я чую за три прилавка.

Саркисян не врал. Стоял в холодильнике, в своей кожаной куртке, с перстнем на мизинце, и не врал. Злился, это да. Тихо, страшно. Когда он тихий, это хуже, чем когда орёт. Когда орёт, стены трясутся, но это привычное, рабочее. Когда молчит и перстень не крутит, а просто стоит неподвижно, вот тогда продавцы отводят взгляд и ищут выход.

Я не отвела. Стояла и смотрела. Потому что я ветеринарный врач, я каждый день по локоть в крови и в латексе, и меня мясом не напугаешь. Ни тухлым, ни живым.

На рынке вторая неделя. Я привыкаю.

К запахам привыкла на третий день: мясо, рыба, специи, мокрый бетон, хлорка от уборщиков. К крикам привыкла на второй: торговцы орут всегда, и тишина на рынке означает только одно, что рынок закрыт. К Самвелу привыкаю до сих пор.

— Вегетарианка! — это он, каждое утро, когда я прохожу мимо его колоды. — Мясо нюхать пришла?!

— Ветеринар, Самвел Ованесович. Ве-те-ри-нар.

— Какая разница, ара! Одно и то же!

— Разница в том, что вегетарианец мясо не ест, а ветеринар проверяет, чтобы вы его безопасно ели. Разницу видите?

— Не вижу! И мясо моё свежее! Клянусь мамой!

— Самвел Ованесович, вы мамой клянётесь по двадцать раз в день. У мамы давление не поднимается?

— У мамы давление как у космонавта!! Мама здоровая!! Мама...

— Четыре дня, Самвел Ованесович. Задняя часть барана. Четыре, не два.

— ТРИ!!

— Четыре. Завтра последний день. Послезавтра списываю.

— Хозяин!! ХОЗЯИН!! Она опять!! Она опять нюхает и считает!!

Хозяин наверху, в кабинете, за окном. Я его не вижу, но знаю, что видит он. Окно выходит прямо на мясной ряд, и если присмотреться, за стеклом виден силуэт: крупный, с сигаретой. Наблюдает. За мной, за рядами, за всем. Хозяин.

Продавцы ко мне привыкли. Не все, но большинство. Ашот (помидоры, Турция под видом Краснодара) здоровается и больше не врёт: «Доброе утро, Полина Сергеевна! Помидоры турецкие! Как есть!» Прогресс. Зульфия (курица) приносит мне чай в термосе: «Полина, джан, пей, холодно!» Андрюха (свинина, борода лопатой) молча показывает документы и отходит в сторону, чтобы не мешать нюхать. Нина Петровна (молочка) шепчет мне на ухо всё, что знает про Грибова, и половину из того, чего не знает.

Один человек на рынке ко мне не привык.

Самвел.

— Вегетарианка! А вот это понюхай!

Он протянул мне кусок сырого мяса прямо с ножа. Красный, мокрый, с плёнкой жира.

— Самвел Ованесович, положите нож.

— Это не нож! Это разделочный!

— Самвел Ованесович. Нож. На стол.

Он положил. Нехотя. Кусок остался на лезвии.

— Говядина, — я наклонилась, понюхала. — Два дня. Хорошая. Откуда?

— Волгодонск! Фермер Петрович! Лучшая говядина в области!

— Документы?

— Какие документы?! Я Петровича тридцать лет знаю! Он честный!

— Самвел Ованесович, я тоже много кого знаю тридцать лет. Документы.

Он полез в ящик под прилавком, выудил мятую бумагу и протянул мне. Ветеринарное свидетельство формы номер два. Печать, подпись, дата. Я проверила: сходится.

— Нормально. Спасибо.

— Пожалуйста!! — он выкрикнул это так, будто «пожалуйста» было ругательством. — Может, ещё чо понюхаешь?! Фартук мой понюхай!! Колоду!! Топор!!

— Спасибо, Самвел Ованесович. Ваш фартук я нюхать не буду. Из соображений безопасности.

За моей спиной кто-то хрюкнул. Я обернулась. Ашот, три ряда дальше, делал вид, что протирает помидор. Но плечи у него тряслись.

Самвел покраснел, схватил топор и с таким грохотом ударил по колоде, что от неё отлетел кусок дерева и чуть не попал в покупательницу с сумкой. Покупательница ойкнула и ушла. Самвел ойкнул и побежал извиняться.

Я записала в блокнот: «Ряд 3, прилавок 7, Мкртчян С.О., говядина, Волгодонск, 2 дня, документы в порядке» и пошла дальше.

К вечеру ряды пустели. Покупатели расходились, продавцы убирали товар, уборщики включали шланги. Рынок затихал. Я закончила обход, заполнила отчёт и собралась уходить.

И увидела его.

Хозяин спустился из кабинета. Один. В кожаной куртке, расстёгнутой, в джинсах, с сигаретой. Прошёл по пустым рядам к фруктовому. Ашот уже ушёл, прилавок закрыт, но в ящике на полу остались мандарины.

Саркисян нагнулся, взял мандарин. Очистил медленно, аккуратно, большими пальцами с золотым перстнем. Сунул дольку в рот. Стоял так, между пустыми прилавками, один, огромный, с мандарином. Жевал. Смотрел куда-то в сторону выхода, где уже темно и фонарь мигает.

Я стояла у мясного ряда и смотрела. Издалека. Мужик с мандарином на пустом рынке. Что-то в этом было. Что-то знакомое. Давно. Когда-то. Не помню где.

Мандарины. Запах мандаринов. Руки, которые чистят. Рынок. Вечер.

Нет. Не помню. Показалось.

Я вышла через задний вход. Парковка. Пустая. Мне на автобус. Остановка через дорогу, ждать минут десять. Ноябрь, темно, сыро, фонарь мигает, и ветер с Дона задувает под куртку.

Сзади зашуршали шины по мокрому асфальту. Чёрный «Тахо», здоровый, как танк. Остановился рядом. Стекло опустилось.

— Карпова. Садись. Подвезу.

Саркисян за рулём, сигарета в зубах, перстень на руле.

— Не нужно, Армен Гарегинович. Мне на автобус.

— Темно. Район не лучший. Садись.

— Я каждый день тут хожу.

— Каждый день я не вижу. Сегодня вижу. Садись.

Не приказ. Но и не просьба. Что-то среднее. Голос хриплый, спокойный, и в нём нет того командного тона, который я слышу на рынке, когда он орёт на Самвела или на Ашота. Другой.

Я села. Потому что холодно, потому что десять минут ждать автобус в темноте, и потому что спорить с девяноста пятью килограммами, которые уже открыли дверь, бессмысленно.

В машине было тепло. И пахло. Табаком, кожаным салоном и чем-то ещё. Мандарины. В бардачке, на приборной панели, в пакете на заднем сиденье. Целый пакет мандаринов. Машина пахла мандаринами, и это было...

Знакомое. Сильно знакомое. Как запах, который снился.

Я зажала ладони между коленями и смотрела вперёд.

— Адрес? — он не повернулся, только перестроился с парковки на дорогу.

— Батайский проезд, двенадцать.

— Батайский?

— Да.

— Ты из Батайска?

— Из Батайска. Сейчас в Ростове.

— Давно?

— Пять лет.

Он кивнул. Вёл одной рукой, второй держал сигарету. На запястье, под манжетой рубашки, белый шрам. Длинный, от запястья вверх. Старый.

— Армен Гарегинович.

— Что?

— Мясо в камере. Вы нашли, кто подбросил?

— Нашёл. Витя Корж. Охранник.

— И?

— Завтра поговорим. Я с ним. Лично.

— «Поговорим» в каком смысле?

Он скосился на меня. Быстро. Потом обратно на дорогу.

— В разговорном, Карпова. В смысле «словами». Через рот. Что ты подумала?

— Ничего не подумала. Просто спросила.

— Просто спросила, — он повторил, и голос стал чуть мягче. — Нет, Карпова, бить не буду. Времена другие.

— А раньше?

— А раньше, — он затянулся, — раньше другие были. Сейчас не раньше.

Мы ехали молча. Ростов вечерний, фонари, троллейбусные провода, люди с сумками на тротуарах. Радио он не включал. В тишине машины было слышно только мотор и шуршание шин по мокрому.

И мандарины. Запах мандаринов.

Восемь лет назад. Рынок. Другой, маленький, грязный. Прилавок с мандаринами. Тётя Нина дала мне место, и я кричала «мандарины сладкие, подходите!» и считала сдачу, зажимая губу зубами, потому что в голове плохо складывалось, а калькулятор сел.

Каждое утро приходил мужчина. Молодой, худой, смуглый. С шрамом на руке, свежим, розовым. Покупал мандарины. Не торговался. Улыбался. «Красавица, джан, мандарины свежие?» И я отвечала: «Свежие, Армен Гарегинович.» А он: «Армен. Просто Армен.»

Полгода. Набережная, Дон, шашлык на берегу, который он жарил сам, и мандарины, которые он чистил мне, аккуратно, большими пальцами, и запах мандаринов на его руках, и на моих руках, и на простыне, и на подушке, и везде...

А потом он перестал улыбаться. И однажды утром, между ящиками, между мандаринами и гранатами, с лицом из камня: «Полина, уходи. Не возвращайся. Я не для тебя.»

Армен. Его звали Армен. Молодой, худой, без седины. Шрам розовый, свежий. Продавал мандарины на маленьком рынке.

Хозяин тоже Армен. Тоже Саркисян. Но другой. Седой, девяносто пять, с перстнем, в кожаной куртке, хозяин огромного рынка с кабинетом на втором этаже. Шрам белый, старый. Не продаёт мандарины. Покупает. Ест вечером, на пустом рынке, один.

Не может быть тот. Саркисянов в Ростове тысячи.

— Карпова. Приехали.

Я дёрнулась. Мы стояли у моего подъезда. Батайский проезд, двенадцать, четвёртый этаж, обои с ромашками, сын с армянским носом.

— Спасибо, Армен Гарегинович.

— Армен, — он не повернулся, смотрел вперёд, сигарета догорала в пальцах. — Просто Армен.

Воздух застрял где-то на полпути.

Нет. Мало ли кто так говорит. Мало ли кто «просто Армен». Это ростовское, армянское, привычное.

Я вышла. Закрыла дверь. Машина стояла ещё секунд пять, потом тронулась, и красные огни уплыли за поворот.

Запах мандаринов остался на моей куртке.

Я поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь, скинула сапоги (зелёные, с ромашками, Тигран подарил на восьмое марта). Тигран спал. Борщ в кастрюле остыл. Прописи на столе, буква «Д» кривая.

Я села на табуретку и закрыла лицо руками.

«Просто Армен.»

Восемь лет назад он говорил точно так. Тем же голосом. С той же паузой перед «просто». Только тогда голос был моложе, без хрипотцы. И сигареты другие были, не «Парламент», а «Винстон» в синей пачке. И перстня не было. И седины. И кабинета.

Совпадение. Ростов, пять миллионов, армян полгорода, Саркисянов три тысячи. «Просто Армен» наверняка говорит каждый второй.

Но мандарины. В машине. Пакет на заднем сиденье. И запах. Тот самый. Тот. Самый.

Я встала, пошла в ванную, включила воду. Разделась. Встала под душ. Горячая вода по плечам, по спине. Шампунь, ромашковый, «Чистая линия», покупаю восемь лет, привычка, бабушка из Батайска приучила.

Восемь лет назад он покупал мне этот шампунь. В ларьке у рынка. «Держи, джан. Ромашка. Тебе идёт.»

Я выключила воду и стояла в тишине.

Нет. Не он. Не может быть. Тот был худой, восемьдесят пять килограммов, без седины, в спортивке. Этот девяносто пять, седой, в куртке, хозяин рынка. Тот продавал мандарины. Этот покупает. Тот был никем, бывшим зэком с тремя ходками, который крышевал продавцов. Этот директор ООО, двести прилавков, кабинет с окном.

Разные люди. Просто Саркисяновы. Просто Армены. Просто мандарины.

Просто я дура, которая восемь лет помнит запах рук.

Тигран перевернулся во сне, что-то зашлёпал губами и затих. Чёрные кудри на подушке. Ресницы на щеках.

Я легла рядом, накрылась одеялом. Закрыла глаза.

Запах мандаринов не уходил.

На тумбочке зазвонил телефон. Номер незнакомый. Ростовский.

— Алло?

— Карпова, — голос хриплый, с акцентом. — Завтра к семи. Новая партия мяса от нового поставщика. Нужно проверить до открытия. Успеешь?

— Успею.

— И, Карпова...

— Да?

— Сапоги надень другие. Те, с ромашками, скользят на мокром полу. Упадёшь, не хватало мне ещё травму на производстве оформлять.

— Других нет, Армен Гарегинович. Эти Тигран подарил. На восьмое марта.

— Тигран?

— Сын. Семь лет.

Пауза. Длинная. В трубке шуршание, и где-то далеко скрипнул стул.

— Тигран, — он повторил. — Армянское имя.

— Красивое имя. Мне понравилось.

Ещё пауза. Ещё длиннее.

— К семи, Карпова. Спокойной ночи.

Гудки.

Я положила телефон на тумбочку. Тигран рядом сопел.

Армянское имя. Он это заметил. Конечно, заметил. Армянин, услышавший армянское имя у русской женщины из Батайска, обязательно заметит.

И спросит. Рано или поздно.