ГЛАВА 1. ТУША

* * *

— Саркисян Армен Гарегинович. Хозяин.

Я протянул руку и только потом сообразил, что она в перчатке. Латексной, белой, медицинской. Баба стянула перчатку с правой руки, аккуратно, как кожу с кролика, и протянула ладонь. Маленькую. Холодную. Сухую.

— Савельева Полина Сергеевна. Ветеринарный врач.

Рукопожатие длилось секунду, но за эту секунду я успел заметить: пальцы тонкие, без колец, ногти короткие, под одним застыло что-то тёмное. Кровь или йод.

— Карпова, — Марина сунулась из-за двери с папкой, — по девичьей.

— Савельева, — поправила баба в сапогах с ромашками, и голос у неё был негромкий, ровный, без суеты. — По мужу. Документы на Савельеву.

— Когда приступать?

Это мне понравилось. Не «какие условия», не «а где мой кабинет», не «а сколько платите». Когда приступать. По делу.

— Сейчас. Самвел покажет.

Я набрал Самвела. Тот примчался через минуту, в фартуке, с топором за поясом, красный, потный, весёлый. Увидел Полину и замер с открытым ртом.

— Самвел. Это наш ветеринар. Покажи ей мясной ряд, камеры, разделку. Всё покажи.

— Ветеринар? — Самвел оглядел её с ног (сапоги с ромашками) до головы (хвост). — Ара, Хозяин, это же... баба.

— Самвел.

— Да?

— Покажи.

— Показываю!

Он повёл её вниз, по лестнице, и я слышал, как он бубнит: «Осторожно, ступенька мокрая... тут скользко... а вот мясной ряд, это мой, это Андрюхин, это Зульфии, она курицу продаёт, хорошая курица, свежая, КЛЯНУСЬ...»

Я вернулся в кабинет, сел к окну. Сверху видно весь рынок: ряды, проходы, покупатели с сумками, продавцы за прилавками. И два человека между рядами: Самвел, сто девяносто сантиметров в кровавом фартуке, и рядом с ним фигурка в белом халате и зелёных сапогах.

Она остановилась у первого прилавка. Нагнулась к мясу. И понюхала.

Я чуть не подавился сигаретой.

Не потрогала, не посмотрела на маркировку, не попросила документы. Нагнулась и понюхала. Как собака, подумал я. Нет. Как человек, который знает, что нос не врёт.

Самвел рядом с ней выглядел так, будто увидел привидение. Руки расставил, рот открыл, топор за поясом покачивался.

Я открыл окно.

Снизу донеслось:

— Шо вы делаете?! — это Самвел.

— Проверяю. По запаху, — это она.

— По запаху?! Ара, мясо не духи!!

— Самвел Ованесович, свежая баранина пахнет железом и травой. Ваша пахнет кислым. Сколько лежит?

— Три дня!! Свежая!! Вчера... нет, позавчера... короче, свежая, клянусь мамой!!

Она нагнулась снова, принюхалась, и я видел сверху, как она чуть наклонила голову, прищурилась, будто прицеливалась.

— Пять. Не три. По уровню биогенных аминов, пять дней. Можно продавать, но сегодня последний день. Завтра я эту баранину спишу.

Самвел отступил на шаг. Потом на два.

Полина пошла дальше, к следующему прилавку. Андрюха, молодой, борода лопатой, торговал свининой. Она наклонилась, понюхала, пощупала через перчатку, записала что-то в блокнот.

— Свинина нормальная, — бросила она через плечо Самвелу, который крался за ней, как медведь за рыбой. — Два дня. Жира многовато, но это порода.

Андрюха утёрся фартуком. Самвел за его спиной покрутил пальцем у виска и шёпотом, который на рынке слышно за три ряда, выдал:

— Ведьма, ара! ВЕДЬМА!

Я закрыл окно. Закурил. Перстень на мизинце крутанулся сам, привычка.

Ведьма, значит. Ладно. Пусть работает. Мне нечего скрывать на моём рынке. Каждую партию я проверяю лично, каждый поставщик известен, каждая бумага подписана. Рынок «Саркисяна» чистый. Я за это отвечаю.

Весь день я наблюдал за ней сверху. Она шла по рядам, как солдат по минному полю: медленно, внимательно, останавливаясь у каждого прилавка. Нюхала. Щупала. Записывала в блокнот. Не болтала с продавцами, не улыбалась, не задавала лишних вопросов. Работала.

К обеду Самвел влетел ко мне в кабинет без стука. Фартук свежий, усы мокрые, в руке кусок сырого мяса.

— Хозяин! Ара! Она мне запретила!! Сырое!! Есть!! Запретила!!

— Ну и правильно, Самвел. Сырое мясо нельзя жрать.

— Я тридцать лет ем сырое, ёб твою мать! И ничего! Только усы растут!

— Самвел, от сырого мяса глисты бывают. Она тебе это, наверное, и объяснила.

— Она мне объяснила слово! Какое-то... трин... трих... Хозяин, она мне болезнь пообещала! Трихи... трихомудель!

— Трихинеллёз, Самвел. Это паразиты в мышцах. От сырой свинины.

— Откуда ты знаешь?!

— Я десять лет в зоне провёл. Там всякому научишься.

Самвел положил кусок мяса на мой стол, сел на стул, который заскрипел под его ста двадцатью, и посмотрел на меня с тоской.

— Хозяин. Она... она мне не нравится.

— Самвел, она не для нравится. Она для работы.

— Она мясо нюхает! КАК СОБАКА! Какой ветеринар нюхает мясо?!

— Хороший, Самвел. Хороший ветеринар нюхает мясо. Плохой ставит печати и не выёживается. Хороший нюхает. Мне нужен хороший.

Самвел забрал свой кусок со стола и поплёлся вниз, бормоча по-армянски что-то про ведьм и вегетарианцев. Я вытер стол салфеткой, потому что от куска осталась розовая лужица, и подумал: если Самвел так бесится, значит, баба дело знает. Самвел бесится только от тех, кого боится.

Три дня прошли. Потом четыре. Потом неделя.

Полина ходила по рядам, брала мазки ватными палочками, упаковывала в пробирки, подписывала, отправляла куда-то на анализ. Составляла таблицы, акты, протоколы. Каждый вечер я находил на столе аккуратную папку с отчётом за день: прилавок номер такой-то, мясо такое-то, температура хранения, срок годности, результат органолептической проверки.

Органолептической. Я это слово три раза прочитал, прежде чем понял: это когда нюхает.

Продавцы её боялись. Не как меня, нет. Меня боялись, потому что я могу наорать и по прилавку кулаком. Её боялись, потому что она молча подходила, молча нюхала, молча записывала. И потом говорила одно слово: «Списать.» Или: «Нормально.» И уходила.

Самвел за неделю перестал есть сырое мясо. Это был первый случай за тридцать лет.

В пятницу вечером она постучала в мой кабинет. Я крикнул «открыто», и она вошла, в халате, в сапогах, с папкой. Тремя страницами.

— Армен Гарегинович. Можно?

— Садись.

Она села напротив, положила папку на стол и открыла первую страницу. Я смотрел не на страницу, а на неё. Хвост, прямой нос, губы сжаты. Деловая, собранная, ни грамма кокетства. Но что-то мешало, будто зуд в затылке, будто забыл выключить плиту.

— Мясной ряд, если коротко, нормально, — начала она. — Самвел Ованесович честный, хоть и привирает по срокам, но в пределах допустимого. Ашот, Андрей, Зульфия, все остальные, всё в рамках.

— Но?

— Но.

Она перевернула страницу и положила передо мной таблицу. Цифры, даты, какие-то аббревиатуры.

— Ваша холодильная камера. Та, что за мясным рядом. Двести килограммов свинины. Дата маркировки, вчерашняя. Реальный срок хранения, неделя. Перемаркировка. Сознательная.

Я не двинулся. Перстень замер на мизинце.

— Что значит «сознательная»?

— Значит, кто-то снял старую маркировку и наклеил новую. С вчерашней датой. На мясо, которому семь дней. Не один. Семь.

— Откуда ты знаешь, что семь?

— Армен Гарегинович, я по запаху определяю возраст мяса с точностью до дня. Это моя работа. Семь дней. И содержание сальмонеллы в одной пробе превышает норму в четыре раза.

Она перевернула ещё страницу и положила передо мной лист с печатью. Результат лабораторного анализа. Я не понимал половину слов, но цифры были жирные, красные, подчёркнутые.

— Если это мясо уйдёт на прилавок, люди окажутся в больнице. Не все. Те, кто послабее. Дети, старики. Им хватит.

Тишина.

Я встал. Девяносто пять килограммов поднялись, и стул отъехал назад по полу с визгом, который на рынке внизу, наверное, приняли за крик.

— Чьё мясо?

— Ваше. С вашего склада. С вашей маркировкой. «Рынок Саркисяна», номер партии, штрихкод, всё ваше.

Я упёрся кулаками в стол и наклонился к ней. Она не отодвинулась. Не мигнула. Сидела и смотрела снизу вверх, серо-зелёное в моё чёрное.

— Это не моё мясо.

— Оно в вашей камере. С вашей маркировкой.

— Я знаю, что закупаю. Я ЛИЧНО проверяю каждую партию. Каждый килограмм. Этого мяса не было.

— Оно есть. Двести килограммов. Можете пойти и понюхать.

Я схватил куртку и пошёл к двери. Она встала и пошла за мной. На лестнице я обернулся.

— Ты куда?

— С вами.

— Я сам разберусь.

— Армен Гарегинович, это моя зона ответственности. Мой отчёт. Моя подпись под анализом. Я иду с вами.

И пошла. В сапогах с ромашками. По мокрой лестнице. Не спрашивая разрешения.

Холодильная камера находилась за мясным рядом, за железной дверью с навесным замком. Я открыл замок, рванул дверь. Холод ударил в лицо, запах ударил в нос.

Я ходил по этой камере тысячу раз. Знал каждую полку, каждый крюк, каждую тушу по имени поставщика. И сейчас на третьей полке справа висело то, чего висеть не должно. Десять свиных полутуш, на каждой маркировка «Рынок Саркисяна», дата вчерашняя, штрихкод, всё по форме.

Я подошёл, сорвал маркировку с крайней. Под ней, на мясе, тёмное пятно. Старый штамп. Затёртый, но видно: другая дата. Другая.

Понюхал. Я не ветеринар, но тридцать лет на рынке, и нос у меня работает. Мясо пахло не так, как должно. Не железом и холодом, а чем-то кислым, тяжёлым. Тухлятина, ёб твою мать.

— Блядь, — я положил маркировку обратно. — Это не моё мясо. Кто-то подбросил.

Полина стояла рядом, блокнот в руке, ручка в зубах. Вытащила ручку, записала что-то.

— Подбросил? — она подняла на меня прищуренный взгляд. — Двести килограммов? Ночью? На ваш рынок? В камеру за замком?

— Да. Именно так.

— У кого ключи?

— У меня. У Самвела. И у охранника.

— Фамилия охранника?

— Корж. Витя Корж.

Она записала. Я стоял в холодильнике, и холод лез под куртку, но мне было жарко. Двести кг дряни с сальмонеллой на моём рынке. С моей маркировкой. Если бы она не нашла, если бы Самвел порубил и раскидал по прилавкам, то к вечеру двадцать, тридцать, пятьдесят человек лежали бы в больнице. С моим именем на маркировке.

Грибов. Сука. Тварь. Мудак. Больше некому.

— Армен Гарегинович, — Полина закрыла блокнот. — Это мясо нужно изолировать. Я составлю акт, отберу пробы для повторного анализа, сфотографирую маркировку. И нужно вызвать полицию.

— Полицию не надо.

— Нужно.

— Я разберусь.

— Вы разберётесь с мясом? Или с тем, кто подбросил?

— С обоими.

— Армен Гарегинович, тут сальмонелла. Агрессивный штамм. Это не просрочка на два дня, это отрава. Если всплывёт, что я знала и не сообщила...

— Не всплывёт.

— Всплывёт! Потому что пробы уже в городской лаборатории, и через три дня придёт официальный ответ! С адресом! С названием вашего рынка!

Она не кричала. Говорила тем же ровным, негромким голосом, но каждое слово втыкалось, как гвоздь. Спокойная, точная, в сапогах с ромашками, и ни хрена не боится.

— Ладно, — я вышел из камеры. — Мясо изолируй. Акт составь. Полицию я вызову сам. Когда буду готов.

— Когда?

— Когда разберусь, кто это сделал. Мне нужно имя. Не догадка, а имя.

Она кивнула. Коротко, без споров. Это тоже понравилось. Знает, когда давить, а когда отпустить.

Я поднялся в кабинет. Сел. Закурил. Перстень крутился на мизинце так быстро, что палец начал ныть.

Двести кг. Подброшено ночью. Замок на камере не сломан, значит, открыли ключом. Ключ у троих: у меня, у Самвела, у Вити Коржа. Я не подбрасывал. Самвел скорее отрубит себе руку своим топором, чем предаст. Остаётся Витя. Витя Корж, двадцать семь лет, охранник, третий месяц на рынке. Молодой, тихий, нервный. Никогда не смотрит в глаза. Я думал, стесняется. Может, не стесняется. Может, прячет.

Грибов. «ГрибМаркет». Листовки у входа. «Свежее, чем рынок.» А теперь, получается, отрава на моих полках. Ловко. Подбрось тухлятину, дождись скандала, потом рекламу запусти: «Видите? На рынке травят, а у нас всё свежее!» Сука поганая. Убью.

Я набрал Самвела.

— Самвел. Ключ от холодильной камеры. У тебя где?

— На связке, Хозяин! Всегда на связке! Вот, на поясе!

— Никому не давал?

— НИКОМУ!! Клянусь мамой! Папой! Дедушкой!!

— Ладно, ладно. А Витя? Его ключ?

— У Вити. Витя... Хозяин, а шо с Витей?

— Когда у него смена?

— Завтра. С десяти до...

— Скажи ему, пусть придёт сегодня. Сейчас. Мне нужно поговорить.

— Хозяин, а шо случилось?!

— Самвел. Позвони Вите. Скажи, Хозяин зовёт. Всё.

Самвел хотел спросить ещё что-то, но я молчал, и он понял. Когда я молчу после «всё», лучше не продолжать.

Положил телефон. Откинулся на стуле. За окном рынок гудел, торговал, жил. Мой рынок. Который я поднял из грязи, из крысиных нор, из бандитского прошлого. Легализовал. Вычистил. Сделал лучшим в Ростове. И какой-то хуев Гриб хочет мне сюда дрянь подсовывать? Охуел совсем.

Перстень крутился. Дядя Гарик, если бы был жив, уже ехал бы к Грибову. С пацанами. С монтировкой. Но дядя Гарик умер в пятьдесят восемь, сердце не выдержало, потому что всю жизнь решал вопросы монтировкой. Я не хочу в пятьдесят восемь. Я хочу дольше.

Но Витю я спрошу. Лично. Завтра подождёт.

Телефон зазвонил. Мать.

— Армен, джан, ты поел?

— Мам, не сейчас.

— Как «не сейчас»?! Ты целый день на рынке, ты что ешь?! Помидоры Ашота?!

— Мам, у меня проблемы.

— Какие проблемы?! Ты здоров?!

— Здоров, мам. Рабочие проблемы.

— Рабочие проблемы не стоят здоровья, Армен! Приезжай, я долму разогрею! И кутабы сделала!

— Мам, попозже. Обещаю.

— Обещает он! Обещает! Сорок два года обещает!! Приезжай, покушай, и привези... Армен, а у тебя на рынке ветеринар есть?

Я замер с сигаретой у губ.

— Есть. А что?

— У Гаянэ, у соседки, кошка захромала. Может, посмотрит?

— Мам, она не тот ветеринар. Она мясо проверяет, а не кошек.

— А какая разница?! Ветеринар есть ветеринар! Пусть посмотрит кошку!

— Мам. Пока. Целую. Приеду.

— КОГДА?!

— Позже!!

Я бросил телефон на стол и потушил сигарету о пепельницу. Потом достал из пачки новую. Вторник. Бросил в понедельник. Начал во вторник. Как обычно.

Рынок за окном затихал. Продавцы сворачивались, покупатели разбредались, уборщики мыли полы водой из шлангов. Ряды пустели, и мокрый бетон блестел под лампами. Хорошее время. Тихое. Моё.

Я спустился вниз. Ноги сами понесли к фруктовому ряду. Ашот уже ушёл, прилавок закрыт плёнкой, но в ящике на полу лежали мандарины. Краснодарские, настоящие, не вчерашняя туфта. Я взял один, очистил, сунул дольку в рот. Кислый. И сладкий. Одновременно.

Восемь лет назад на этом месте стоял прилавок с мандаринами. Девчонка за прилавком, помощница тёти Нины. Каштановый хвост, длинные ноги, джинсы, кеды. «Мандарины сладкие, подходите!» Голос звонкий, ростовский. Полина. Её звали Полина.

Я тряхнул головой. Мандарин, зона, усталость, всё мешается. Не время для воспоминаний. Сейчас важнее Витя Корж и двести кг тухлятины.

Поднялся обратно в кабинет. Достал из ящика журнал камер наблюдения и включил запись за прошлую ночь. Монитор старый, зернистый, но видно: два часа четырнадцать минут ночи. Задние ворота. Фигура открывает створку. Худая, сутулая, в куртке. Витя ёбаный Корж. Створка открыта, заезжает фура. Белая, без опознавательных. Двадцать три минуты фура стоит у ворот, два человека таскают что-то к холодильной камере. Потом фура уезжает. Витя закрывает ворота.

Пиздец. Я поставил на паузу. Увеличил номер фуры. Зерно, но разобрать можно. К847АМ. Дальше нечётко. Но К847АМ хватит. Пробить несложно.

Перстень замер. Витя, значит. Витя. За сколько? За пятьдесят тысяч? За сто? За сколько продают чужое здоровье, чужих детей, чужих стариков? Крыса ебаная.

Завтра. Завтра я с ним поговорю. Спокойно. Без монтировки. По-новому.

А сейчас мне не давала покоя другая мысль.

Баба. Ветеринарка. Савельева, по мужу. Карпова, по девичьей. Батайск, ветеринарный диплом, сапоги с ромашками, блокнот, ручка в зубах. Нюхает мясо так, что Самвел перестал есть сырое. Говорит «когда приступать» и не боится стоять рядом со мной в холодильнике, когда я ору.

И нижняя губа. Она её кусает, когда думает. Зажимает зубами, чуть левее центра, и держит секунду, потом отпускает. Я видел это сегодня четыре раза. В кабинете, когда раскладывала отчёт. В камере, когда записывала номер партии. На лестнице, когда думала, что сказать. И на прощание, когда кивнула и ушла.

Точно так же. Ровно так. Как та девчонка за прилавком с мандаринами. Восемь лет назад. Когда считала сдачу покупателю, зажимала нижнюю губу чуть левее центра, держала секунду и отпускала.

Я сел за стол и открыл папку с личным делом. Савельева Полина Сергеевна. Урождённая Карпова. Год рождения. Батайск. Донской аграрный университет, ветеринарный факультет. Год выпуска.

Я посчитал. Восемь лет назад ей было двадцать пять. Студентка. Последний курс ветеринарного. Подрабатывала на рынке, продавала мандарины у тёти Нины.

Карпова. Полина. «Красавица, джан, мандарины свежие?»

Мандарин на столе. Очищенный. Последняя долька.

Телефон зазвенел. Самвел:

— Хозяин! Вите позвонил! Придёт завтра к десяти! А шо ему сказать?!

— Ничего не говори. Пусть придёт.

— Хозяин, а эта... вегетарианка... она ушла уже. Сапогами своими протопала мимо меня и даже не попрощалась! Невежливая! Какой ветеринар не прощается?!

— Ветеринар, Самвел. Ветеринар, а не вегетарианка. Сколько раз повторять?

— Какая разница, ара! Одно и то же! Ветер, вегет, всё на «ве»! Невежливая!

— Спокойной ночи, Самвел.

— Спокойной ночи, Хозяин! А баранину ту, которую она списала, можно я... домой заберу? Мама потушит, со специями, будет...

— Самвел. Ничего не забирай. Ничего. Всё, что она списала, в утиль. Понял?

— Понял, Хозяин... — голос унылый, как похоронный марш.

— Всё. Пока.

Я положил телефон и съел последнюю дольку мандарина. Кислая. Как восемь лет назад.

Губа. Мандарины. Батайск. Карпова.

Совпадение. Карповых в Ростове тысячи. Мало ли кто кусает губу. Мало ли кто из Батайска.

Только вот запах. Когда она стояла рядом в холодильнике, от неё пахло мясом и антисептиком, это понятно, работа. Но под этим, если принюхаться, и я принюхался, потому что стоял близко, под этим был шампунь. Ромашковый. Тот самый.

Восемь лет назад я покупал ей этот шампунь. В ларьке у рынка. «Чистая линия», ромашка. Она мыла голову каждое утро, и волосы пахли ромашкой, и я зарывался носом в эти волосы на берегу Дона, после шашлыка, когда она засыпала у меня на плече.

Совпадение. Много кто моет голову ромашковым шампунем. Много кто кусает губу. Много кто из Батайска.

Я закрыл личное дело и убрал в ящик.

Завтра Витя Корж. Послезавтра Грибов. А Карпова-Савельева подождёт. Потому что если это она, если это действительно та Полина, то мне нужно время. Не чтобы решить, что делать. Чтобы решить, что я ей скажу. Через восемь лет. После того, как сам выставил за дверь.

Внизу хлопнула дверь. Рынок закрылся.