ГЛАВА 3. ВЛАЖНОСТЬ

* * *

Анкета лежала на столе, и я пялился на неё третий раз за утро.

Дорохова Вера Игоревна. Тридцать пять лет. Девичья: Соколова. Кубанский аграрный, красный диплом. Второе высшее — юридическое. Бабушка — Соколова Антонина Петровна, станица Кореновская. Семейное положение: разведена. Дети: дочь, Дарья, 9 лет.

Я закрыл анкету. Открыл. Закрыл.

Соколова. Внучка Антонины Петровны. Из Краснодара. С косой. С книжкой. С шляпой.

Десять лет назад на берегу речки лежала девчонка с косой и книжкой в соломенной шляпе. Соколова. Верка. Городская. Загорелые руки, карие, с золотыми искрами, и смеялась она только на четвёртый день, когда я разрубил арбуз шашкой, потому что до этого считала меня идиотом. Правильно считала. Я и есть идиот. Казачий идиот с шашкой, мотоциклом и элеватором.

Дочь, Дарья, 9 лет.

Девять. Десять лет назад мы. Под яблоней. Три недели. Она уехала в августе. Через девять месяцев... через девять месяцев — май. Дашке девять. Значит, родилась... значит, зачала... блядь. Считай, Кола. Август минус девять — нет. Август плюс девять. Май. Дашке сейчас девять лет и четыре месяца, если она майская. Или три, если июньская. Сходится.

Я крутнул ус. Левый. Правый. Оба.

Может, не моя. Может, она после меня с кем-то ещё. Она же замуж вышла, за этого Дорохова. Может, его. Но. Голубые. У Верки карие. У Дорохова, бывшего мужа, если он Дорохов из Краснодара... ладно, я не знаю, какие у него. Но у Дашки голубые. Мои. Светло-голубые, как кубанское небо в июле.

Или как у тысячи других мужиков. Голубые, светлые, не редкость. Не доказательство.

Совпадение, Кола. Успокойся. Кручу ус, успокаиваюсь.

Не успокаиваюсь.

Телефон. Звоню матери.

— Мам.

— Колька, ты ел?!

— Мам, не про кашу. Помнишь, я рассказывал? Городская. С книжкой. На речке. Десять лет назад.

Мамка замолчала. Я услышал, как у неё во дворе кудахчет Рыжая (курица, не путать с Рыжим, петухом Зинаиды; у мамки Рыжая, у Зинаиды Рыжий; станица маленькая, имена заканчиваются).

— Которая уехала? Та конечно помню! Та ты ж ревел, Колька!

— Я НЕ РЕВЕЛ.

— Та ревел! Как бычок! Три дня ходил, ус жевал, гитару не трогал! Я тебе борщ варила, а ты сидел на крыльце и на речку пялился! Если это не рёв, то шо это?!

— Мам, это не рёв. Это... задумчивость.

— Задумчивость?! Три дня?! С мокрым носом?! Колька, ты РЕВЕЛ, и не спорь с матерью!

Я крутнул ус. Ревел. Ладно. Может, маленько ревел. Три дня. Десять лет назад. С тех пор ни разу. Ни на зоне, ни после, ни когда подшипник заклинил и транспортёр встал на неделю. Не ревел. Может, от бабы, да. От подшипника нет.

— Мам. Она пришла. На мой элеватор. Работать.

— ШО?!

— Агрономом. С двумя дипломами. С красным. Грибок в зерне нашла на третий день. Двадцать лямов спасла.

Мамка замолчала. Надолго. Я слышал, как Рыжая перешла от кудахтанья к возмущённому клёкоту (мамка, видимо, перестала кормить, а Рыжая этого не прощает).

— Колька. Это она?

— Похоже, мам. Соколова. Внучка Антонины Петровны. Коса. Шляпа. Книжка.

— Ой, Господи... Колька...

— Мам. И у неё дочка. Дашка. Девять лет.

Тишина. Такая, что я услышал, как у соседки Зинаиды Рыжий прокукарекал на заборе. В одиннадцать утра. Не по расписанию.

— Колька, — мамка заговорила шёпотом, хотя рядом никого, кроме Рыжей. — Девять лет? Девять?!

— Девять, мам.

— А десять лет назад вы... ну... под яблоней...

— МАМ.

— Колька, я — мать! Я — ЗНАЮ! Я шо, слепая?! Ты приходил от речки в три ночи, весь в траве и яблоках! Я шо, думала, ты яблоки собирал?! В три ночи?!

— Мам, можно не надо...

— МОЖНО, Колька! Девять лет! ЭТО ВНУЧКА!! МОЯ ВНУЧКА!!

— Мам, я не уверен...

— Я УВЕРЕНА! У меня чутьё! Я шо, свою внучку не учую?! ПРИВЕЗИ! ОБЕИХ! СЕЙЧАС!

— Мам, я не могу сейчас, у меня уборочная...

— Уборочная подождёт! Внучка — НЕ ПОДОЖДЁТ! Я борщ сварю! И вареники! И пирог! ПРИВЕЗИ, Колька!

— Мам, я даже не знаю, как к ней подойти. «Верка, помнишь речку? Помнишь яблоню? Помнишь мотоцикл? Так вот, я тот дурак. С шашкой.»

— А шо не так?! Нормальный подход!

— Мам, она не знает! Она меня не узнала! Я на двадцать кило тяжелее, с усами, с сединой, на «Ниве»! Она думает, я Кола-директор, а не Колька-казак с мотоцикла!

— Ну так скажи!

— А если скажу, и она узнает, кто я, и уедет? В Краснодар? С дочкой? Потому что Колька-казак, это ещё и ходка, мам. Четыре года зоны. Биты у крыльца. Отжатая земля. Если она это узнает...

Мамка замолчала. Надолго. Рыжая тоже замолчала.

— Колька. Ты — казак. Казак землю не отдаёт. И бабу — не отдаёт. Привези. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но ПРИВЕЗИ. Я — бабка. Я — ЗНАЮ.

— Мам...

— И ПОЕШЬ наконец, ирод!!

Отбой.

Я убрал телефон, откинулся в кресле. Кресло скрипнуло. Потолок конторы, белёный, с трещиной в углу, которую Петрович чинил штукатуркой и скотчем. Починил. Трещина осталась, но скотч держится.

Ладно. Не думай о Дашке. Не думай о яблоне. Не думай о Дашке. Думай о зерне. Уборочная. Поля. Влажность. Работа.

Я вышел из конторы. Петрович стоял у «Нивы» и ковырял что-то под капотом.

— Петрович, ты шо делаешь?

— Масло проверяю, Кола!

— У «Нивы» масло нормальное, я менял на прошлой неделе.

— Та ну, Кола, «нормальное»! У неё движок стучит!

— Он всегда стучит. Это не движок, это кардан.

— А, ну кардан — это ладно. Кардан — это нормально. Кардан у всех стучит.

— Петрович, отойди от машины. Мне ехать.

— Куда?

— В поля. Посевы смотреть. Пшеница, ячмень, кукуруза. Уборочная через две недели, надо проверить готовность.

— Один едешь?

— С Веркой. Она агроном.

Петрович прищурился.

— С Веркой? В поля? На «Ниве»? Вдвоём?

— Петрович, не начинай.

— Та я ничего не начинаю! Просто говорю: баба в «Ниве» — это к дождю!

— У тебя ВСЁ к дождю, Петрович!

— Ну а шо?! На Кубани часто дождь! Статистика!

Я сел в «Ниву» и поехал к конторе. Вера стояла у крыльца. Шляпа, коса, сумка с книжкой. В руках блокнот.

— Верка, садись. Едем в поля.

Она открыла дверцу. Глянула на сиденье (пружина торчит, я накрыл тряпкой, но тряпка сползла). Оглядела приборную панель (две лампочки горят: масло и температура; обе горят постоянно, это не поломка, это характер). Уставилась на руль (обмотан изолентой, потому что пластик треснул, Петрович починил как умеет).

— Вы серьёзно — на этом?

— «Нива» — казачья машина, Верка.

— Это не машина. Это трактор с дверьми.

— Трактор дороже стоит.

— Не сомневаюсь.

Она села. Пружина скрипнула. Дверца не закрылась с первого раза (привычное дело). Со второго закрылась.

— Ремень пристегни.

— Ремень есть?

— Есть. Только он... ну... Петрович его чинил.

— Чем?

— Верёвкой.

— Кола, я не буду пристёгиваться верёвкой.

— Тогда держись за ручку. Вон, над дверью.

— Ручка оторвана.

— Тогда за сиденье.

— Кола.

— Шо?

— Поехали уже.

Я завёл. «Нива» кашлянула, чихнула и поехала. Через станицу (бабки у заборов; завтра вся Кореновская будет знать, что Кола повёз городскую в поля), мимо пруда, мимо Михалычева забора (Ласточка стоит, смотрит на «Ниву» с лошадиным презрением), и — степь.

Степь. Кубанская. Июльская. Горизонт во все стороны, и небо огромное, синее, с белыми облаками, и жара — под тридцать пять с утра, и ветер пахнет полынью и чабрецом, и вдоль дороги — пшеница, жёлтая, тяжёлая, колосья клонятся под собственным весом.

Вера смотрела в окно. Молчала. И в этом молчании было столько, что я чуть не врезался в яму (ту самую, у поворота на Михалычево поле).

— Кола, осторожнее!

— Та я знаю эту яму! Каждый день в неё попадаю!

— Каждый день?! И не засыпали?!

— Засыпали. Три раза. Она обратно вырастает.

— Ямы не вырастают, Кола.

— Эта — вырастает. Кубанская яма. У неё характер.

Она не засмеялась. Уголок рта дёрнулся, но не засмеялась. Как тогда. На речке. Три дня не смеялась, пока арбуз не разрубил.

Я остановил «Ниву» у Михалычева поля. Пшеница. Двести гектаров. Золотая, густая, колосья тяжёлые.

— Ну, Верка. Смотри.

Мы вылезли. Я подошёл к краю поля, сорвал колос. Помял. Понюхал. Раскусил зерно.

— Сладкая. Хорошая. Влажность — процентов шестнадцать. Две недели — и убирать.

Вера тоже сорвала колос. Помяла. Понюхала. Раскусила. Точно так же, как я. Те же движения. Та же привычка, от бабушки Антонины Петровны, и весь колхоз «Заря».

— Влажность четырнадцать, Кола. Не шестнадцать. И убирать — через неделю, не через две.

— Четырнадцать?! Верка, я двадцать лет зерно жую! Шестнадцать!

— Четырнадцать. Зерно хрустит при разжёвывании, это признак влажности ниже пятнадцати. При шестнадцати оно мягче, не хрустит, а мнётся. Попробуйте ещё раз.

Я сорвал второй колос. Раскусил. Хрустнуло.

— Хрустит, — я признал нехотя.

— Четырнадцать. Может, четырнадцать с половиной. Через неделю будет двенадцать, и можно убирать. Если ждать две недели, дойдёт до десяти, и зерно начнёт осыпаться. Потеряете процентов пять — десять от урожая. На двухстах гектарах — это тонн сорок. Четыре лямона.

Я крутнул ус. Четыре лямона. Потому что я «двадцать лет зерно жую» и решил, что шестнадцать. А она раскусила и попала.

— Верка.

— Да?

— Ты мне за неделю — грибок, пятнадцать лямов и четыре лямона. Ты шо, из золота?

— Из бабушки, Кола. Я из бабушки.

Мы шли вдоль поля. Колосья касались моих ладоней, жёсткие, тёплые, живые. Вера шла рядом, и коса качалась по спине, и шляпа отбрасывала тень на лицо, и я смотрел на неё и думал: нет. Не совпадение. Это она. Та Верка. С речки. С яблони. С трёх недель. С «Чо читаешь?» — «Толстого.» — «А чо, худого не нашла?»

Она изменилась мало. Была красивая, стала красивая, только старше. Коса та же, толстая, каштановая. Шляпа та же, бабушкина. И привычка — читать везде. Тогда Толстой на берегу. Сейчас — методичка по фитопатологии в перерыве на обед. Или Уголовный кодекс в сумке.

Зачем ей Уголовный кодекс?

— Верка, а шо у тебя за книжка в сумке?

Она глянула вниз, на торчащий корешок.

— Уголовно-процессуальный кодекс.

— Ты ж агроном.

— У меня второй диплом. Юридический.

— И ты Уголовный кодекс для удовольствия читаешь?

— Для профилактики, Кола. Юрист должен знать закон. Всегда. Даже если работает агрономом.

— А зачем тебе юридический, если ты по зерну?

Она помолчала. Сорвала ещё один колос. Покрутила в пальцах.

— Бабушка говорила: «Верка, учись всему. Не знаешь, где пригодится.» Вот я и выучилась. Агрономии — чтобы землю знать. Юриспруденции — чтобы землю защитить.

— Защитить от кого?

— От тех, кто землю отбирает, Кола. Рейдеры, перекупщики, мошенники. Их на Кубани хватает. Бабушка рассказывала, как в девяностых колхоз «Заря» разорили. Как землю растащили. Как председателя заставили подписать...

Она осеклась. Глянула на меня. Быстро, цепко. Я держал лицо. Ус не дёрнулся. Потому что я в курсе. Потому что я — один из тех, кто стоял у крыльца с битой.

— Как заставили? — я уточнил, хотя знал ответ лучше, чем она.

— Неважно. Давно было. Бабушка злилась до последнего дня. Говорила: «Землю украли, Верка. У колхоза украли. Шесть лбов с битами у крыльца, и председатель подписал.»

Шесть лбов с битами. Я был третьим слева. Мне было двадцать. И бита была дедова, деревянная, для лапты. Сжёг потом, за элеватором, ночью, один. Смотрел, как горит, и думал: ну вот, Кола. Ты теперь землевладелец. С битой и совестью.

— Верка, пошли дальше. Ячмень у Михалыча за балкой.

Она кивнула. Мы пошли.

Ячмень. Сто гектаров. Зеленее, чем пшеница, потому что позже сеяли.

— Этот — через три недели, — Вера сорвала колос, помяла. — Влажность выше, процентов двадцать. Ему сохнуть и сохнуть.

— Согласен. А кукуруза?

— Кукуруза у вас где?

— За элеватором. Пятьдесят гектаров. Поедем?

— Поедем.

В «Ниве» было жарко. Я открыл окно (ручка отвалилась, я крутил плоскогубцами, Петровичевыми, он забыл их на сиденье). Вера открыла своё окно руками (её ручка пока держалась).

— Кола, а кондиционер?

— Верка, это «Нива». Кондиционер — это открытое окно.

— А зимой?

— Зимой — закрытое окно и печка.

— Печка работает?

— Петрович говорит — работает.

— А вы проверяли?

— В июле?

— Логично.

Кукурузное поле. Стебли по грудь, зелёные, густые, початки ещё мелкие.

— Кукуруза — сентябрь, — Вера шла между рядами, трогала листья, проверяла стебли. — Раньше не стоит. Ей расти и расти.

— А вредители?

— Надо проверить на кукурузного мотылька. Если есть — обработка. У вас инсектицид?

— У нас, Верка, ни хера нет. Ни фунгицида не было, ни инсектицида. У нас Петрович и плоскогубцы.

— Тогда закажем. И инсектицид, и новые реактивы для лаборатории, и приборы. Влагомер у Маши допотопный, показывает погоду на Марсе. Мне нужен нормальный.

— Это деньги, Верка.

— Это экономия, Кола. Нормальный влагомер стоит сорок тысяч. А одна ошибка в определении влажности — четыре лямона. Что дешевле?

Я крутнул ус.

— Ладно. Закажем.

— И ещё. Мне нужен помощник в лабораторию. Маша — хорошая лаборантка, но ей одной не справиться. Две смены, круглосуточный мониторинг во время уборочной.

— Помощника тоже?

— Помощника тоже.

— Верка, ты мне за неделю бюджет на полмиллиона написала.

— На четыреста восемьдесят тысяч. Я считала.

— Ты СЧИТАЛА?!

Она достала блокнот. Открыла. Таблица, карандашом, мелким почерком. Влагомер, 40 тысяч. Реактивы, 80. Инсектицид, 150. Фунгицид в запас, 120. Помощник лаборанта на полставки, 20 в месяц. Респираторы с перчатками, 30. Ремонт лестницы на втором силосе, 40.

— Верка.

— Да?

— Ты починку лестницы Петровича в бюджет вписала?

— Третья ступенька, Кола. Я на ней чуть не убилась. Проволока не считается.

— Петрович говорит — считается.

— Петрович живёт в параллельной вселенной, где всё чинится проволокой, изолентой и любовью. В моей вселенной ступенька должна держать человека, а не его молитвы.

Я заржал. Раскатисто, басом, так что кукуруза закачалась. Вера дёрнула уголком рта. Не улыбка. Тень.

— Ладно, Верка. Четыреста восемьдесят. Утверждаю.

— Спасибо.

— Не мне. Зерну.

Она глянула на меня, и на секунду мне показалось, что она узнала. Что-то в моих словах, в интонации, в «не мне» — она же мне это сама говорила: «Не вам, зерну.» И я повторил. Как дурак. Как казачий дурак, который запоминает слова бабы и повторяет через десять лет.

Но она отвернулась к кукурузе и ничего не заметила. Или сделала вид.

Обратно ехали молча. Степь. Дорога. Яма (попал, выматерился, Вера схватилась за торпеду).

— Кола!

— Та я знаю, знаю! Яма!

— Вы каждый день в неё попадаете и каждый день материтесь?

— Традиция, Верка. Казачья.

— Это не традиция. Это отсутствие дорожной службы.

— На Кубани дорожная служба — это я с лопатой. Раз в месяц. Засыпал — через неделю обратно.

— Может, щебня насыпать? Плотнее ляжет.

— Можно щебня. Петрович обещал привезти.

— Когда?

— Три года назад.

— Три ГОДА?!

— Петрович обещает быстро. Делает — долго. Но делает. Рано или поздно.

— Кола, три года — это не «рано или поздно». Это — геологическая эпоха.

— Верка, ты Петровича не знаешь. У него своё время. Петровичевское. Час у Петровича — это два дня у нормального человека. Неделя — месяц. А три года...

— Это тридцать лет по нормальному?

— Примерно. Но транспортёр он чинит быстро. Потому что транспортёр — его любовь.

— А яма?

— Яма чужая. Чужое Петрович не чинит.

У элеватора Вера вылезла из «Нивы», поправила шляпу, достала блокнот и пошла в контору. Коса мотнулась по спине. Книжка подпрыгнула.

Я остался в машине. Сидел. Крутил ус.

Она. Это она. Коса. Шляпа. Книжка. Карандаш. Бабушка Антонина Петровна. Речка. Яблоня. Толстой. Арбуз. Шашка.

И Дашка. Светлоглазая. Рыжие блики в каштановых волосах. Казачий характер, громкий, смелый, лезет на деревья и лошадей. «Как папа бы жал», Нина передала, что Дашка на элеваторе ляпнула, когда я ей руку пожал.

Моя.

Или нет.

Телефон. Мамка. Третий раз за день.

— Колька, ты её видел?!

— Видел, мам. В поля ездили. Зерно проверяли.

— И ШО?!

— Она, мам. Верка Соколова. Та самая.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛА!! ПРИВЕЗИ!!

— Мам, не сейчас. Ей нужно привыкнуть. Мне нужно понять, как...

— Шо «как»?! Подойди и скажи: «Верка, я — Колька. С речки. Помнишь?» И ВСЁ!

— Мам, если я скажу «я Колька с речки», она спросит: «А чо ты десять лет молчал?» И я скажу: «Потому что ты уехала.» И она скажет: «А ты почему не позвонил?» И я скажу: «Номер не взял.» И она скажет: «ДУРАК.»

— Ну и правильно скажет! Дурак и есть! Казак без бабы, что степь без ветра!

— Мам, это я про усы говорю.

— Без разницы! И про усы, и про бабу! ПРИВЕЗИ!

— Мам!

— КАШИ ПОЕШЬ!!

Отбой.

Я вылез из «Нивы». Подошёл к элеватору. Башни гудели. Зерно сыпалось в сушилку с ровным шорохом.

Петрович вынырнул из-за угла с куском трубы и мотком изоленты.

— Кола, ну шо? Как поля?

— Поля хорошие, Петрович. Пшеницу через неделю убирать.

— Через неделю?! Ты ж говорил — через две!

— Верка говорит — через неделю. Влажность четырнадцать, а не шестнадцать.

— А ты?

— А я — двадцать лет зерно жую и ошибся на два процента. А Верка пришла, раскусила и попала. Делай выводы, Петрович.

— Выводы?! Какие выводы?! Баба в поле — это к дождю, Кола! К ДОЖДЮ!

— Петрович.

— Шо?

— Иди почини третью ступеньку на лестнице второго силоса. Нормально почини. Не проволокой. Не изолентой. Нормально. Доской и гвоздями.

— А шо с ней?

— Верка чуть не убилась.

Петрович замолчал. Лицо у него стало серьёзным (редко бывает; Петрович серьёзный, это когда что-то по-настоящему задело).

— Чуть не убилась?

— Чуть, Петрович. Ступенька шатается. Проволока не держит.

— Та я... та щас... та починю, Кола. Доской и гвоздями. Сей момент.

Петрович ушёл. Быстро. Без ворчания. Без «а шо» и «нехай». Просто ушёл чинить.

Я посмотрел ему вслед. Потом глянул на контору. Вера сидела у окна, склонившись над блокнотом, карандаш мелькал по странице, коса лежала на плече, и закатное солнце зажигало в каштановых волосах рыжие искры.

Рыжие. Как у Дашки. Как у моих усов.

Телефон. Нина.

— Николай Васильевич, тут Михалыч звонил. Говорит, к нему девочка на лошади приезжает каждый день. Маленькая, на велосипеде. Светленькая. Говорит — «дочка вашей агрономши». И ещё говорит — «Кола, эта девочка на тебя похожа. Глаза — твои. Я шо, слепой?»