ГЛАВА 2. ПРОСУШКА

* * *

Дашка влетела в дом в половине восьмого, грязная до ушей, с ободранным коленом и яблоком в кармане.

— Мам! Тут КРУТО!

Я стояла у плиты, мешала кашу и пыталась понять, как бабушкина газовая конфорка работает на одной спичке и святом духе. В Краснодаре была электрическая. Тут допотопная, с рычажком, который нужно повернуть, поднести спичку и не сжечь брови. Брови пока целы. Каша подгорела.

— Дашка, ты где была?

— На велосипеде! По станице! Тут речка, мам! Настоящая! С берегом! И лошади у Михалыча! Белая, Ласточка зовут! И яблоки!

— Яблоки с НАШЕГО дерева?

— Нет!

— Дашка.

— Ну... не совсем с нашего.

— С чьего?

— С Михалычевого. Но он сам разрешил! Я попросила!

— Ты попросила? Ты у чужого дяди яблоки попросила?

— Он не чужой! Он сосед! Через три дома!

Я выключила конфорку и села на табуретку. Табуретка бабушкина, деревянная, с вырезанным на ножке цветком. Бабушка на ней сидела тридцать лет. Теперь я.

— Дашка, мы тут неделю. Ты уже знаешь всех соседей, воруешь яблоки и ездишь на чужих лошадях.

— Я не воровала! Михалыч сам дал!

— А лошадь?

Дашка замолчала. Надолго.

— Дашка. Ты ездила на лошади?

— Маленько...

— Без седла?!

— Мам, Ласточка добрая! Она сама подошла! Я просто залезла и... маленько проехала. Туда и обратно. По двору. Один раз. Ну, два. Ну, пять. Но МАЛЕНЬКО!

Я прикрыла лицо ладонями. Девять лет. Третий класс. На чужой лошади. Без седла.

— Дашка, без моего разрешения на лошадей не лезть. На чужие деревья не лазать. Яблоки воровать...

— Я не воровала!

— ...ПРОСИТЬ у незнакомых мужиков тоже нельзя.

— Он не незнакомый! Он Михалыч! У него усы! И трактор! И собака Бобик! И он говорит, шо я казачка!

Я замерла.

— Он «шо» говорит?

— Ну да. Тут все говорят «шо». И я теперь говорю. Шо, мам, шо?

— Ничего. Каша на столе. Ешь. И помой руки.

— А яблоко?

— Яблоко после каши.

Дашка умчалась в ванную, загрохотала водой, и я услышала, как она поёт. Громко, фальшиво и счастливо. Неделя в станице, и ребёнка не узнать. В Краснодаре сидела в телефоне, гуляла по двору между машинами. Тут — речка, лошади, яблоки, велосипед и собака Бобик. Другой мир. Бабушкин мир.

Я допила чай и заплела косу потуже, надела шляпу, взяла сумку с блокнотом и книжкой (Уголовный кодекс, главы про земельное право; привычка юриста — знать закон до того, как он понадобится) и вышла.

До элеватора двадцать минут пешком. Дорога через степь, мимо подсолнуховых полей (цветут, жёлтые, как тарелки), мимо пруда с камышами, мимо ограды Михалыча (Ласточка стоит у забора, Дашки рядом нет, хорошо).

У третьего силоса уже сидели мужики. Серёга, Миша, Толян, ещё семеро. В респираторах (Серёга — на лбу, не на лице; поправлю), в перчатках, с лотками.

— Доброе утро.

— Здрасте, Вер Игоревна, — Серёга поправил респиратор. На лице. Сам.

— Серёга, вчера вы отсортировали четыре тонны. Это хорошо. Сегодня нужно шесть.

— Шесть?! Вер Игоревна, мы вчера чуть не сдохли от этих четырёх!

— Сегодня будет легче. Я пересмотрела порядок. Работаем парами. Один перебирает, второй относит лотки на сушку. Меньше ходьбы, больше сортировки.

— А кто с кем в паре?

— Серёга с Мишей. Толян с Женькой. Остальных распределю по ходу.

Серёга глянул на Мишу. Миша пожал плечами.

— Ладно, Вер Игоревна. А перекур когда?

— Каждые два часа. Пятнадцать минут. За забором.

— За забором?!

— Зерновая пыль и огонь — плохое сочетание, Серёга. Вы же не хотите объяснять Коле, почему элеватор горит?

Серёга не хотел. Это я уже поняла за три дня. Никто не хотел объяснять Коле ничего, потому что при объяснениях он понижал голос до баса, от которого звенело в ушах.

— Ладно, ладно. Работаем.

Мужики расселись. Зерно в лотках. Перчатки. Респираторы.

Я обходила пары, проверяла.

— Миша, вот это поражённое. Видите? Розовое у зародыша.

— Где?.. А, блин, точно. Мелкое-то какое...

— Мелкое, но опасное. В левый лоток.

— Вер Игоревна, а я ночью домой пришёл, жена спрашивает: «Ты чем занимался?» Я говорю: «Зерно руками перебирал.» Она: «Вы там что, совсем?» Я: «Фузариоз.» Она: «Чего?!» Я: «Физиология!»

Серёга заржал.

— Это Петрович тебя заразил! Петрович, ты Мишку заразил физиологией!

Петрович высунулся откуда-то сверху, перемазанный маслом до бровей, с плоскогубцами и мотком проволоки.

— Я никого не заражал! Я вообще здоровый! У меня справка есть!

— Петрович, спуститесь и наденьте респиратор, — я подняла голову. — Вы дышите спорами.

— Та я и без респиратора нормально дышу! Шестьдесят три года дышу и ничего!

— Петрович. Респиратор.

— Та ладно, ладно...

Петрович спустился, надел респиратор поверх кепки (кепку не снимает; кепка приросла) и сел рядом с Толяном.

— Верка, а я чо буду делать?

— Перебирать зерно, Петрович. Как все.

— Та я ж механик! Я руками железо кручу, а не зерно!

— Сегодня — зерно. Мне каждая пара рук нужна.

— А если транспортёр сломается?!

— Тогда пойдёте чинить. А пока не сломался — зерно.

Петрович набрал горсть пшеницы, поднёс к лицу, прищурился.

— Верка, а вот это розовое или нет?

— Покажите.

Он протянул ладонь. Зерно лежало на чёрной от масла руке, и розовый налёт на таком фоне был виден отлично.

— Розовое, Петрович. В левый лоток.

— А вот это?

— Это масло, Петрович. Ваше. С ладони.

— А-а-а... ну ладно.

Серёга затрясся от смеха и чуть не опрокинул лоток. Я глянула на него, и он лоток удержал.

К обеду отсортировали пять тонн. Мужики сидели на ящиках, жевали бутерброды. Я записывала в блокнот: пять тонн, из них поражённых — тонна двести, чистых — три восемьсот. Осталось сто девяносто одна.

— Вер Игоревна, — Толян подошёл, дожёвывая бутерброд. — А вы сами откуда?

— Из Краснодара.

— А чо сюда? Тут же... деревня. Степь. Коровы. Зарплата — сорок тысяч.

— Бабушка тут жила. Дом остался.

— Соколова Антонина Петровна?

— Да.

— Та мы ж её знаем! Все знаем! Она нам яблоки давала! Каждую осень вёдрами! И варенье! А коса у неё была — во! До пояса!

— До пояса, Толян. Седая.

— Точно, седая! Знатная коса. Царство ей Небесное. А вы, значит, внучка?

— Внучка.

— Ну тогда понятно. Антонина Петровна тоже упёртая была. Ей говоришь: «Бабушка, не лезьте на крышу.» А она: «Я сама починю.» И чинила. В восемьдесят лет. С молотком.

Я улыбнулась. Бабушка. Восемьдесят лет, на крыше. С молотком и косой до пояса.

— Толян, обед закончился. Работаем.

— Ладно, ладно, Вер Игоревна.

После обеда приехал Кола. На «Ниве» (эта машина каждый раз въезжает так, что кажется — сейчас развалится; каждый раз не разваливается; чудо Петровича). В камуфляже, берцах, с термосом.

Вылез. Подошёл к площадке. Стоял. Молчал.

Я продолжала работать. Он стоял за спиной, и я чувствовала его взгляд. Крупный мужик, девяносто четыре кило, с рыжими усами и рукопожатием, после которого хочется пересчитать пальцы. Командует негромко, басом, и мужики слушают не потому что боятся, а потому что уважают. Серёга, Миша, Толян — все на «Кола», без отчества, и в этом «Кола» больше, чем в любом «Николай Васильевич».

И что-то знакомое. В говоре. «Та шо ты, Верка.» В повороте головы. В прищуре. Тут все так щурятся. Но у него — что-то ещё. Что-то, от чего я перестаю заплетать косу и начинаю заново.

Кола подошёл.

— Верка. Сколько?

— Пять тонн за сегодня. Девять за два дня. Нужно ещё два-три дня.

— Фунгицид?

— Обработала первую партию. Чистое на сушке при семидесяти. Завтра — вторая.

— Сколько спасём?

— Если мужики удержат темп — сто пятьдесят тонн. Может, сто шестьдесят.

Кола крутнул ус. Правый. Я заметила: правый крутит, когда думает, левый дёргает, когда злится.

— Верка. Ты спасла мне пятнадцать лямов.

— Не вам. Зерну. Зерно не ваше, Николай Васильевич. Зерно людское.

Он уставился на меня. Долго. Потом крутнул ус и ушёл к «Ниве».

Серёга глянул исподлобья.

— Вер Игоревна, а вы с Колой давно знакомы?

— Три дня, Серёга.

— А чо он на вас так смотрит?

— Как?

— Ну... как на зерно. Мнёт, нюхает, жуёт. Только вас не жуёт. Пока.

— Серёга, работайте.

Третий день. Шесть тонн. Мужики вкатились в ритм. Толян определял грибок на нюх.

— Вер Игоревна! Вот это грибок! По запаху!

— Правильно, Толян.

— Ну чо, я уже агроном?!

— Нет. Агроном — это шесть лет университета.

— Шесть лет?! На хера шесть, если я и так по запаху?!

— По запаху — да. А рассчитать дозировку фунгицида для ста пятидесяти тонн с учётом влажности и токсикологических норм — нет.

— Ну... ладно.

Петрович спустился к вечеру, сияющий.

— Верка! Я транспортёр починил!

— Он разве сломался?

— Нет! Но я его УЛУЧШИЛ!

— Как?

— Подложил резинку под валик! Теперь зерно сыпется ровнее!

— Резинку от чего?

— От сапога. Старого. Моего.

— Вы подложили кусок сапога в транспортёр.

— Та а шо?! Работает!

Четвёртый день. Финальный.

Петрович с утра притащил ведро с самогоном.

— Верка, это для дезинфекции!

— Какой дезинфекции, Петрович?

— Рук! После зерна! Руки же грязные! Самогон — лучшая дезинфекция!

— Петрович, самогон — не дезинфекция. Самогон — это алкоголь. На работе — нельзя.

— Та не на работе! ПОСЛЕ работы! Как закончим — по пятьдесят грамм! Для здоровья!

— После работы — ваше дело. Но ведро уберите с площадки. Мужики будут отвлекаться.

— Та никто не отвлекается!

Серёга, который уже косился на ведро третий раз за пять минут, отвернулся и сделал вид, что перебирает зерно.

— Петрович. Ведро. За забор.

— Ладно, ладно...

Петрович утащил ведро, бурча под нос что-то про городских баб, которые не понимают казачьих традиций. Серёга проводил ведро тоскливым взглядом.

— Вер Игоревна, а после работы — можно?

— После работы — с Колой. Он шашлык обещал.

— А, ну тогда ладно! Тогда — Колин самогон, яблочный, свой, с пасеки. Он хороший, Вер Игоревна. Крепкий, но мягкий.

— Серёга, зерно.

— Работаю, работаю...

К пяти вечера всё закончили. Двести тонн. Сто пятьдесят две чистые, сорок восемь на утилизацию.

Мужики стягивали перчатки.

— Ну шо, Вер Игоревна, — Толян вытер лоб. — Справились?

— Справились. Спасибо всем.

Я набрала Колу.

— Верка?

— Сортировка завершена. Сто пятьдесят две тонны.

— Верка... Сейчас приеду.

Приехал через семь минут. Подошёл к бригаде.

— Мужики. Спасибо.

— Та ладно, Кола, — Серёга махнул рукой. — Верка велела — мы и сделали.

— Мужики, завтра выходной. С меня шашлык и самогон.

— О!! — Толян хлопнул в ладоши. — С жёнами можно?

— Можно. С бабами, с детьми.

— А Бобика?!

— Бобика нельзя. Бобик в прошлый раз весь шашлык сожрал.

— Ну... ладно.

Мужики разошлись. Я осталась. Кола остался.

— Верка.

— Да?

— Просто Кола. Ты мне пятнадцать лямов спасла, какой я тебе «Николай Васильевич».

— Хорошо. Кола.

— Верка, ты откуда такая?

— Из бабушки. Антонина Петровна. Она агрономом в колхозе «Заря» тридцать лет. Меня на поля водила с пяти лет.

Что-то промелькнуло в его лице. Он отвернулся.

— Знал её. Соседка. Хорошая баба.

— Спасибо.

— Ладно, Верка. Домой иди. Дочка ждёт.

— На лошади, скорее всего, катается.

— На лошади?! Девять лет?!

— Ласточка. У Михалыча. Без седла.

Кола расхохотался. Басом.

— Без седла! Казачка!

— Она не казачка, Кола.

— С такой матерью — казачка.

Он уехал. Пыль. Степь. Закат.

Дашка сидела на крыльце с яблоком.

— Мам! Ты поздно!

— Работа, Дашк.

— Мам, а дядя Кола — казак?

— Откуда ты знаешь дядю Колу?

— На элеваторе видела! Он мне мёд дал! Свой! С пасеки! Вкусный! И рассказывал, как дед его с шашкой на линии стоял!

— Когда ты успела?! Дашка, ты ОПЯТЬ ездила на элеватор?!

— Мам, я ОДИН раз! Ну ладно, два! Но он сам угостил!

Я прикрыла лицо ладонью.

— Дашка, ты у чужого мужика чай пьёшь?!

— Он не чужой! Он Кола! И он казак! У него усы! И «Нива»! И он сильный, мам! Он мне руку пожал. Крепко. Как... как папа бы жал. Если бы был.

Я замерла.

Дашка никогда не говорила про отца. Никогда. «Папа был. Его нет. Мы сами.» Тема закрыта. И вот — «как папа бы жал». Ей девять лет, и она думает о папе, глядя на мужика с усами и термосом.

— Дашка.

— Чего?

— Ничего. Доедай яблоко. Спать.

— Мам, рано!

— Полдевятого. Спать.

— А сказку?

— Какую сказку, Дашка? Тебе девять лет.

— Мам, ну не сказку. Расскажи про бабушку. Как она тут жила. Как яблоки собирала. Как косу заплетала.

Я села на край кровати. Дашка натянула одеяло до носа, и голубые глаза блестели в полутьме.

— Бабушка вставала в пять. Кормила кур. Поливала огород. Потом шла на поля. Она была агрономом, Дашка. Как я.

— А она тоже грибок искала?

— Она всё искала. Грибок, вредителей, болезни. Зерно любила. Говорила: «Зерно, Верка, это жизнь. Кто зерно бережёт, тот людей бережёт.»

— А она Колу знала?

— Дашка. Спи.

— Ну мааам... Знала или нет?

— Он соседом был. Через три дома. Наверное, знала.

— А Кола ей яблоки воровал?

— ДАШКА. СПАТЬ.

— Ладно, ладно, мам. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Дашка.

Я уложила Дашку, подоткнула одеяло (бабушкино, лоскутное) и вышла на крыльцо.

Тихо. Степь. Звёзды. Кузнечики. Бабушкин сад темнел за домом, и в глубине яблоня.

Я прошла через двор. По траве, некошеной, по колено. К яблоне.

Положила ладонь на кору. Тёплая. Живая. Шершавая.

Десять лет назад. Это дерево. Одеяло на траве. Парень с мотоцикла, худой, загорелый, голый по пояс, с гитарой. «Чо читаешь?» — «Толстого.» — «А чо, худого не нашла?»

Три дня не смеялась. Потом он привёз арбуз и разрубил шашкой. Казачьей, дедовской. Арбуз разлетелся, и я засмеялась, потому что дурак. Казачий дурак с шашкой и арбузом.

Три недели. Речка. Закаты. Гитара, хриплая, фальшивая. Его руки, жёсткие и осторожные одновременно. И ночи, тут, под этой яблоней.

«Колька-казак.» Без денег, без образования. Я уехала и не оглянулась. Через месяц поняла, что беременна. Не вернулась. Гордость. Расчёт. Какой из него отец.

А теперь элеватор. Три башни. Шестьдесят человек. Триста пятьдесят миллионов. Кола. Николай Васильевич Казаков.

Колька-казак?

Нет. Тот был худой, безусый, семьдесят пять кило. Этот здоровый, с усами, девяносто четыре. Тот на мотоцикле. Этот на «Ниве». Разные люди. Просто говор. Просто станица.

Я убрала ладонь.

Дашка спала, раскинувшись звёздочкой. Голубые глаза закрыты. Голубые. Не мои. Не Игоревы. Чьи?

Телефон зазвонил.

Нина, кадровик.

— Вера Игоревна, извините за поздний звонок. Николай Васильевич велел передать: послезавтра просит приехать пораньше. Кадастровые документы на земельный участок нужны для агрономического плана. Он оставит папку на вашем столе. И ещё... он просил, шоб вы не ходили пешком. Заедет за вами. На «Ниве».