ПРОЛОГ. КОЛОС

* * *

Петух заорал в три пятьдесят два.

Я знаю, потому что каждый раз смотрю на телефон и каждый раз думаю: ну ёб твою мать, Рыжий, ну дай ещё восемь минут. Не даёт. Рыжий, петух соседки Зинаиды, не признаёт будильников, расписаний и моего права на сон.

Чайник. Термос. Мёд, свой, с пасеки. Три ложки, заварка покрепче, кипяток. Берцы. Камуфляж. Ключи от «Нивы».

«Нива» завелась с третьего раза, потому что нечётный день. Есть у неё такой характер.

Телефон зазвонил на полпути к элеватору, и я даже не посмотрел на экран, потому что в четыре утра мне может звонить только один человек.

— Колька, ты ел?

— Мам, четыре утра.

— Та и шо? Утром тоже едят! Я каши наварила, гречневой, с маслом, забеги!

— Мам, я на элеватор еду. Уборочная. Фуры стоят, зерно мокрое после ливня, сушить надо.

— Та ладно, ладно, зерно-зерно. А каша стынет!

— Мам, потом забегу.

— Когда потом?! Ты каждый день «потом»! Потом каша в камень превратится, Колька!

— Мам!

— Та ладно. Звони вечером. И ПОЕШЬ!

Отбой.

Любовь Ивановна Казакова, шестьдесят шесть лет, через три дома от меня. Каша, куры, огород, коза Машка и собака Жулька. Тридцать лет одно и то же. «Колька, ты ел?» И мне это нравится, хоть я и не признаюсь.

Элеватор стоял в степи, тёмный, с тремя силосными башнями, и первое, что я услышал, когда вылез из машины, это тишина. Степная, густая, с полынью и чабрецом. А потом ветер принёс зерновую пыль, сладковатую, и всё встало на место.

Фары. Первая фура. Серёга.

— Кола, здорово!

Я протянул руку. Серёга пожал и тут же отдёрнул, затряс кистью.

— Блядь, Кола! Ну сколько можно?! Ты мне каждый раз пальцы ломаешь!

— Та я нормально жму.

— Нормально?! У меня хрящ хрустит после твоего «нормально»! Вон Мишка уже перчатки надевает, когда к тебе подъезжает!

Миша, который подкатил следом на второй фуре, покраснел и спрятал руки за спину.

— Не надеваю я ничего, Серёг, не ври!

— Та ладно вам, — я махнул рукой. — Шо привезли?

— Пшеница, — Серёга кивнул на кузов. — Михалычева. Мокрая, зараза. После того ливня процентов двадцать влаги, не меньше.

— А у меня ячмень, — Миша подошёл ближе и осторожно протянул руку для рукопожатия.

Я пожал аккуратнее. Парню двадцать семь, руки ещё не казачьи, зачем калечить.

— Ячмень откуда?

— Михалычев тоже. Он велел передать, шо остальное завтра привезёт, если дождя не будет.

— Дождя не будет, — я посмотрел на небо. Чистое, чёрное, звёздное. Кубанское. — Завтра жара под сорок, и послезавтра, и до конца недели. Надо сушить, пока окно есть.

Залез на борт Серёгиной фуры. Зачерпнул горсть пшеницы. Помял. Понюхал. Откусил зерно, раскусил на зубах.

Сладковатое. Влажное, но без горечи, без кислинки. Нормальная пшеница, третий класс.

— Серёг, на весовую, потом на сушку. Миш, за ним. И скажите Петровичу, шоб транспортёр запускал.

— Так Петрович спит ещё, Кола, — Серёга развёл руками.

— Спит?!

Я набрал Петровича. Гудок. Второй. Пятый. Восьмой.

— А?.. Шо?.. Кто?..

— Петрович, подъём.

— Кола?.. Та который час?..

— Четыре с копейками. Уборочная, Петрович. Фуры стоят. Зерно мокрое. Транспортёр нужен.

— Та я... та щас... минут двадцать...

— ДЕСЯТЬ, Петрович. Если через десять минут не стоишь у транспортёра, я тебе ключ на двенадцать в одно место засуну.

— Та ладно, ладно, Кола, не кипятись! Еду!

Серёга закурил у борта, и я отобрал у него сигарету.

— Не кури рядом с зерном.

— Та я ж не в кузове курю!

— Серёга. Искра. Зерновая пыль. Пожар. Шестьдесят человек без работы. Кури за забором.

— Ладно, ладно...

Серёга ушёл за забор. Миша присел на подножку фуры.

— Кола, а чо, нового агронома так и не нашёл?

— Не нашёл, Миш. Два месяца вакансия висит. Трое приходили. Один пьяный, второй с липовым дипломом, третий на элеватор посмотрел из машины, развернулся и уехал.

— Пиздец.

— Вот именно. Зерно мокрое, грибок не ждёт, лаборантка Маша с одним микроскопом, а агронома нету. Кто мне скажет, где тут фузариоз, а где чистое?

— Фузари... чего?

— Грибок, Миш. Грибок на зерне. Если пропустить, 200 тонн на выброс.

— Ни хера себе.

— Ни хера себе, Миш. Вот поэтому мне нужен агроном. Живой, трезвый и с головой на плечах.

Петрович прикатил через двенадцать минут на велосипеде. В кепке набекрень, в майке, заляпанной машинным маслом, с плоскогубцами в кармане. Он всегда с плоскогубцами. Я подозревал, что он в них спит.

— Кола, я тут!

— Двенадцать минут, Петрович. Я говорил десять.

— Та покрышка спустила маленько...

— У велосипеда покрышка спустила.

— Ну да! А шо, у велосипедов не бывает?

— Бывает, Петрович. Транспортёр. Запускай.

— Та щас, щас!

Петрович полез к транспортёру, и я уже знал, что он его запустит. Неважно чем. В прошлом месяце лента порвалась, и Петрович связал её верёвкой и проволокой. Работало. Две недели. На верёвке.

— Кола! Тут подшипник гудит!

— Меняй!

— Та я лучше маслом солидольным смажу! Ещё походит!

— Петрович, он ГУДИТ! Значит, сдыхает!

— Та нехай гудит! Я тоже гужу по утрам, и ничего, хожу!

Серёга из-за забора заржал так, что закашлялся.

Транспортёр загудел вместе с подшипником, и зерно пошло. Золотое, тяжёлое, сыпучее. Я подставил ладонь, и оно потекло через пальцы, тёплое и живое, и запах ударил, густой, хлебный.

Мой элеватор. Двадцать лет. Начинался с одного силоса и двух мужиков, а сейчас три башни, шестьдесят рабочих, оборот триста пятьдесят лямов. Я строил это руками. Своими. Каждый болт знает мою фамилию. И землю под ними знает тоже.

Но это другой разговор. И не сейчас.

— Кола! — Петрович высунулся из-за транспортёра, перемазанный солидолом от лба до подбородка. — А новая лента когда придёт?!

— В понедельник из Краснодара!

— Та я и без ленты починю!

— Петрович, у тебя сушилка на изоленте держится!

— Та нормально держится! Работает же!

— Работает, пока не рванёт!

— Не рванёт! Я её с ЛЮБОВЬЮ чинил!

Миша прикусил губу, чтоб не заржать. Я крутнул ус и махнул рукой. С Петровичем спорить, что с трактором разговаривать.

К семи утра приняли шесть фур, сорок тонн. Сушилка гудела, зерно шуршало в бункерах, и Петрович лупил плоскогубцами по какой-то трубе.

— Петрович, ты хоть раз нормальным инструментом чинил?!

— А плоскогубцы шо, ненормальный?!

— Ты ими ГВОЗДИ забиваешь!

— Та а чем ещё?! Молоток у Серёги, а Серёга — на фуре!

— У тебя СВОЙ молоток есть!

— Был. Ручка сломалась. Я ей транспортёр подпирал. Хорошая ручка была, дубовая.

Я только крутнул ус. Бесполезно.

Телефон. Нина, кадровик. Семь утра. Рано для неё, и значит, по делу.

— Николай Васильевич, тут агроном пришла.

— Пришла?

— Баба. Из Краснодара. С двумя дипломами. Агроном и юрист.

— И юрист?!

— И юрист. И ещё у неё книжка из сумки торчит. Толстая. И шляпа соломенная.

Я замолчал. Крутнул ус. Баба. Из Краснодара. С двумя дипломами. С книжкой. В шляпе.

— Нин, зовут как?

— Дорохова Вера Игоревна. Тридцать пять лет. Кубанский аграрный, красный диплом.

— Красный?

— Красный, Николай Васильевич. И ещё... бабка её из Кореновской была. Соколова. Антонина Петровна. Помните?

Антонина Петровна. Через три дома от мамки. Деревянный дом, яблоневый сад. Умерла два года назад, я на похороны ходил. И у неё была внучка, которая приезжала на лето. Городская. С косой. С книжкой.

есять лет назад. Речка. Яблоня. Три недели, от которых я до сих пор кручу ус и жую незажжённую сигарету.

Я крутнул ус так, что чуть не выдернул.

— Нехай ждёт, Нин. Приду.

Нажал отбой. Посмотрел на элеватор.

Серёга подошёл с ветошью в руках.

— Кола, ты чего? На тебе лица нет.

— Есть лицо, Серёг. С усами. Иди работай.

Серёга пожал плечами и ушёл.

Я достал термос. Отхлебнул чая. Мёд, горячий, крепкий. И посмотрел на дорогу, ведущую от элеватора к станице, потому что оттуда сейчас придёт баба с книжкой, в шляпе, с двумя дипломами и с фамилией Дорохова.

А девичья, Нина бы подсказала, Соколова. Верка Соколова. Та самая. С речки. С яблони. С трёх недель, которые закончились утром в августе, когда она села в автобус до Краснодара и не оглянулась.

Десять лет.

Нехай придёт. Посмотрим.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»