ГЛАВА 1. ЗЕРНО

* * *

Она стояла у крыльца конторы, и первое, что я увидел, это коса. Толстая, каштановая, до лопаток, перекинутая через плечо. Второе — шляпа. Соломенная, широкополая, бабушкина — я такие видел у казачек на рынке в Кореновске, но городские их не носят. Третье — книжка, торчащая из сумки. Корешок толстый, затёртый.

Она стояла ровно, не переминаясь, не оглядываясь по сторонам, и смотрела на элеватор так, как агроном смотрит на поле: оценивающе, цепко, с прищуром.

Высокая. Метр семьдесят четыре, если не больше. Почти вровень с моими мужиками.

Я подошёл и протянул руку.

— Казаков Николай Васильевич. Директор.

— Дорохова Вера Игоревна. Агроном.

Я пожал. Привычно, как всем. Она поморщилась, но не отдёрнула. Встретила мой взгляд. Спокойно. Без обиды, без вызова.

— Вы всем так руку жмёте?

— Та всем. А шо?

— Ничего. Предупреждайте в следующий раз.

Я крутнул ус. Не отдёрнула. Не пискнула. Глянула в лицо и сделала замечание. Нормально.

— Нина, оформляй, — кивнул я кадровичке, которая маячила за стеклянной дверью.

Нина выскочила с папкой.

— Вера Игоревна, пойдёмте, заполните анкету, трудовой договор, инструктаж по технике безопасности...

Вера кивнула и ушла за Ниной. Шляпа качнулась. Коса мотнулась по спине. Книжка в сумке подпрыгнула.

Я остался на крыльце. Достал термос, отхлебнул чаю и глянул вслед.

Коса. Шляпа. Книжка. Спокойная. Не улыбается, не хмурится. Ровная.

Десять лет назад на берегу речки лежала девчонка с косой и книжкой в шляпе. Толстой, «Анна Каренина», и шляпа та же, соломенная, и коса та же, через плечо. Только девчонке было двадцать пять, и она смеялась, когда я разрубил арбуз шашкой.

Нет. Совпадение. Мало ли баб с косами и книжками. Мало ли Соколовых на Кубани.

Петрович вынырнул из-за транспортёра.

— Кола, это шо за тёлка?

— Агроном, Петрович. Новая. Из Краснодара.

— Баба-агроном?! На элеваторе?! Кола, ты ёбнулся?!

— Петрович, у неё красный диплом.

— Та мне похер, какого цвета у неё диплом! Баба на элеваторе — это к дождю! У меня примета!

— У тебя, Петрович, на всё примета. На прошлой неделе кошка через двор перебежала, ты транспортёр на два часа остановил.

— И ПРАВИЛЬНО остановил! Через час дождь пошёл!

— Через ЧЕТЫРЕ часа дождь пошёл.

— Ну, кошка медленная была!

Я отхлебнул чаю и не стал продолжать. Бесполезно.

— Петрович, транспортёр работает?

— Работает! Подшипник маленько воет, но я маслицем смазал...

— Маслицем. Петрович, ему замена нужна, а не маслице.

— Та ну, Кола, замена — это ж ехать в Краснодар, это ж деньги, а маслице — вот оно, под рукой...

— Когда подшипник заклинит и лента встанет посреди уборочной, я тебе это маслице знаешь куда залью?

— Та не заклинит, Кола! Я же его — с ЛЮБОВЬЮ мазал!

Я махнул рукой и пошёл в контору.

Вера сидела за столом Нины и заполняла анкету. Карандашом. Не ручкой, а карандашом, и это меня зацепило, потому что нормальные люди пишут ручкой, а карандашом пишут те, кто привык стирать и переписывать, кто не доверяет первому варианту. Бабушка моя, Царство Небесное, тоже писала карандашом. «Карандаш можно стереть, Колька, а чернила — нет.»

— Вера Игоревна, — я встал в дверях. — Закончите с бумагами, и я покажу элеватор.

Она подняла голову.

— Я бы хотела начать с лаборатории.

— С лаборатории?

— Да. С анализа зерна. Какие партии сейчас на хранении, откуда, какая влажность, когда последний раз проводили микробиологический анализ.

Я крутнул ус.

— Микро... чего?

— Микробиологический анализ. Проверка на патогены. Грибки, бактерии, микотоксины. Вы проводите?

— У нас лаборантка Маша. Микроскоп один. Влажность меряет, сорность, клейковину. А микро... это самое... нет. Не проводим.

Вера уперлась в меня взглядом. Карандаш замер над анкетой. Глаза карие, тёплые, но в них что-то мелькнуло, и я не сразу понял что. Потом понял. Тревога.

— Николай Васильевич, у вас зерно после ливня. Влажность повышенная. Сушилка работает, но если в партии уже есть грибковое заражение, сушка его не убьёт. Только остановит рост. Мне нужен микроскоп, предметные стёкла, реактивы и доступ ко всем силосам.

— Реактивы?

— Из Краснодара. Закажу сегодня. Приедут завтра. А пока хватит микроскопа и визуального осмотра.

— Верка... Вера Игоревна. Ты тут первый день. Может, сначала осмотришься, познакомишься с людьми...

— Николай Васильевич. Зерно не ждёт. Если в силосах грибок, каждый час — это тонны заражённого продукта. Люди подождут. Зерно — нет.

Я посмотрел на неё. Она не отвела взгляд. Спокойная. Не наглая, не дерзкая. Просто знает, что права. И молчит не потому что нечего сказать, а потому что и так понятно.

— Ладно. Нин, дай ей ключи от лаборатории. Маше скажи, шоб помогала.

Нина кивнула, протянула ключи.

— Вера Игоревна, лаборатория на втором этаже, направо, дверь с табличкой «Лаборатория». Маша там с восьми.

— Спасибо.

Вера встала, забрала сумку, поправила шляпу и вышла. Коса качнулась. Книжка подпрыгнула.

Нина уставилась на меня.

— Николай Васильевич, она серьёзная.

— Вижу, Нин.

— А вы на неё как-то... странно смотрите.

— Нин, иди работай.

Нина хмыкнула и ушла. Баба умная. Заметила. Хреново.

Я сел за стол, открыл анкету Веры. Дорохова Вера Игоревна, тридцать пять лет, Краснодар. Девичья — Соколова. Образование: Кубанский государственный аграрный университет, агрономия, красный диплом. Второе высшее: Краснодарский юридический институт, юриспруденция. Семейное положение: разведена. Дети: дочь, Дарья, 9 лет.

Дочь. Девять лет.

Я закрыл анкету и уставился в окно.

Десять лет назад. Речка. Яблоня. Три недели. Она уехала в августе. Через девять месяцев... нет. Девочке девять лет, не десять. Значит, если родила через девять месяцев после... стоп. Не торопись. Не считай. Не выдумывай. Мало ли Соколовых на Кубани. Мало ли баб с косами.

Но карандаш. Бабушка Антонина Петровна тоже писала карандашом. И внучку учила.

Я крутнул ус так, что Серёга, проходивший мимо окна, остановился и заглянул.

— Кола, ты чего ус дёргаешь? Глаз дёргается — к деньгам. А ус?

— К херне, Серёга. Иди работай.

Первый день Вера провела в лаборатории. С Машей, с микроскопом, с блокнотом и карандашом. Записывала, смотрела, нюхала, мяла зерно в пальцах, пересыпала из ладони в ладонь.

Второй день вышла на силосы. Обходила каждый, поднималась по лестницам, заглядывала в люки. Петрович ходил следом и ворчал.

— Кола, она по моим лестницам лазает! Там ступенька третья шатается!

— Так почини.

— Та я чинил! Проволокой привязал! Но баба же тяжелее проволоки!

— Петрович, она шестьдесят три кило. Проволока выдержит.

— А откуда ты знаешь, сколько она весит?!

— Из анкеты, Петрович. ИЗ АНКЕТЫ.

— А-а-а... ну ладно. А всё равно — баба на лестнице это к дождю!

На третий день Вера пришла ко мне в кабинет. Без стука. Сняла шляпу, положила на стол. Глянула мне в лицо, и я увидел, что она не спокойная. Тревожная. Тихо тревожная, без паники, без суеты, но тревожная.

— Николай Васильевич. Силос три. Фузариоз.

Я не двинулся. Ус замер.

— Шо?

— Грибок. На зерне розовый налёт. Я смотрела под микроскопом, взяла четыре пробы с разных уровней. Все четыре положительные. Содержание микотоксинов выше нормы минимум в три раза. Точнее скажу, когда реактивы придут, но на глаз и по запаху — тройное превышение.

За окном гудел транспортёр и орал Петрович на кого-то из рабочих.

— Сколько зерна в третьем?

— Двести тонн. Пшеница. Партия Михалыча, та самая, мокрая, после ливня.

— Двести тонн. Это двадцать лямов.

— Двадцать, если по текущей цене. Но проблема не в деньгах. Если продать заражённое зерно, люди отравятся. Микотоксины вызывают интоксикацию, поражение печени, при высокой концентрации — летальный исход.

Я встал. Девяносто четыре кило поднялись из кресла, и кресло скрипнуло от облегчения.

— Летальный?

— Летальный, Николай Васильевич. И это ещё не всё. Если не обработать в течение трёх дней, грибок перекинется на второй силос. Они рядом, вентиляция общая. А из второго — на первый. Через неделю — весь элеватор. Шестьсот тонн. Шестьдесят лямов. И элеватор на карантин.

Я подошёл к окну. Три силосные башни стояли в степи, и от них пахло зерном, тёплым, сладковатым, привычным. Двадцать лет. Двадцать лет я строил это. И вот баба с косой и книжкой приходит на третий день и говорит: фузариоз. Двадцать лямов.

— Верка. Шо делать?

Она не поправила на «Вера Игоревна». Достала блокнот. Открыла на нужной странице.

— Первое: сушка при семидесяти градусах. Грибок не выживает при высокой температуре, но споры могут остаться. Второе: сортировка. Отделить поражённое зерно от чистого. Третье: обработка фунгицидом. У вас есть фунгицид?

— Нет.

— Закажите. Сегодня. Из Краснодара привезут завтра, у меня есть контакт, «КубаньАгроХим», работала с ними.

— Ладно. Закажу. А сортировка — как? Машиной?

— Машинная сортировка не отделит фузариозное от чистого. Розовый налёт на начальной стадии почти не виден на транспортёрной ленте. Только глаз. Только руки.

— Руками?! Двести тонн?! РУКАМИ?!

— Не двести. Поражено процентов двадцать пять, может, тридцать. Остальное — чистое, но его надо отделить, чтобы заражение не пошло дальше. Мне нужна бригада. Десять человек. На сортировку.

— Десять мужиков будут перебирать зерно руками?!

— Да.

— Верка, ты... ты это серьёзно?!

Она встретила мой взгляд. Спокойно. Без обиды. С тем же выражением, с которым пришла на первый день: знает, что права, и молчит, потому что и так понятно.

— Николай Васильевич, у вас два варианта. Первый: выбросить двести тонн. Минус двадцать миллионов. Второй: три дня сортировки, десять человек, сушка, фунгицид. Минус пятьсот тысяч на фунгицид и три дня работы. Спасаем сто пятьдесят тонн из двухсот. Пятнадцать лямов вместо ноля. Выбирайте.

Я крутнул ус. Левый. Значит, злюсь. Не на неё, на себя. Два месяца без агронома, и ни я, ни Маша с её микроскопом не увидели грибок. А Верка пришла на третий день, ткнула носом в зерно и нашла.

— Петрович!!

Дверь конторы хлопнула. Петрович возник, перемазанный солидолом, с плоскогубцами наперевес.

— Шо?! Шо случилось?!

— Десять человек. Со склада, из транспортной бригады, мне плевать откуда. Десять человек. На сортировку зерна. Третий силос. СЕЙЧАС.

— Сортировку?! Руками?! Кола, ты...

— Петрович. Фузариоз. Грибок. Двадцать лямов. ДЕСЯТЬ ЧЕЛОВЕК. СЕЙЧАС.

Петрович побелел. Нет, не побелел, а стал серым, потому что под слоем солидола бледность выглядит как серость.

— Та я... та щас... а кого? Серёгу?

— Серёгу, Мишу, Толяна, Женьку, кого хочешь, Петрович, но через полчаса десять мужиков стоят у третьего силоса с лотками и перчатками!

— Перчатками?!

— ПЕРЧАТКАМИ, Петрович! Микотоксины! Руками без перчаток не трогать!

Петрович убежал. Загрохотал по лестнице, заорал во дворе: «Серёга!! Миша!! Толян!! Все сюда!! ФУЗИ... ФИЗИОЛОГИЯ!!»

Я повернулся к Вере.

— Он «физиологию» ляпнул?

— «Физиологию» ляпнул, — Вера дёрнула уголком рта. Не улыбка. Тень улыбки. На секунду. — Николай Васильевич, мне нужно переодеться. Халат, перчатки, респиратор. Споры при сортировке поднимаются в воздух, дышать ими нельзя.

— У нас респираторы на складе. Нин!

Нина снова выскочила из-за двери.

— Николай Васильевич?

— Респираторы. Перчатки. Халаты. Двенадцать комплектов. На площадку у третьего силоса.

— Двенадцать?

— Десять мужиков, Верка и я.

Вера посмотрела на меня.

— Вы будете сортировать?

— Мой элеватор. Моё зерно. Мои двадцать лямов. Конечно буду.

— Хорошо. Тогда слушайте внимательно. Розовый налёт — это поражённое. Цвет от бледно-розового до ярко-лососевого. Иногда с белёсым пушком, это мицелий. Если видите розовое — в отдельный лоток. Если не уверены — ко мне. Я определю.

— Ко мне, — передразнил Петрович, вернувшийся с десятью ошалевшими мужиками. — Кола, она шо, тут главная теперь?!

— По зерну, Петрович, она тут главная. По транспортёру — ты. По всему остальному — я. Вопросы?

— А по обеду кто главный?

— Мать моя. Как всегда.

— Та ладно тогда.

Вера вышла на площадку у третьего силоса, и я пошёл за ней. Десять мужиков стояли, переминаясь, и смотрели на бабу в шляпе, которая собиралась ими командовать.

Серёга наклонился ко мне.

— Кола, мы чо, реально будем зерно руками перебирать? Как бабки на рынке семечки?

— Реально, Серёг.

— А эта... она хоть знает, шо делает?

— Она на третий день нашла грибок, который мы два месяца не видели. Думаю, знает.

Серёга хмыкнул и заткнулся.

Вера надела респиратор, перчатки, халат. Открыла лоток. Высыпала туда пробу зерна из третьего силоса.

— Смотрите. Вот это — чистое зерно. Цвет золотистый, ровный, без пятен.

Мужики подвинулись ближе.

— А вот это — поражённое.

Она подняла горсть и показала. На зёрнах, если приглядеться, виднелся розоватый налёт, тонкий, едва заметный.

— Видите розовое? Это грибок. Если его пропустить, он заразит остальное. Если его продать — люди отравятся. Ваши бабы. Ваши дети. Из этого зерна пекут хлеб. Понятно?

Тишина. Десять мужиков смотрели на горсть розоватого зерна, и до каждого доходило. Хлеб. Их бабы. Их дети.

Толян, здоровый мужик с руками как лопаты, крякнул.

— Понятно. Чо делать?

— Розовое — в этот лоток. Чистое — в этот. Если не уверены — ко мне.

— Ну а если я розовое от золотого не отличу? У меня зрение минус три.

— Тогда нюхайте. Поражённое пахнет кисловато, с плесневой ноткой. Чистое — сладковато, хлебно. Носом разберётесь.

— Носом! — Толян покрутил головой. — Серёг, ты слышал? Носом!

— Слышал, Толян. Работай.

Мужики разобрали лотки, респираторы, перчатки. Расселись вокруг зерновой кучи. И начали.

Я сел рядом. Натянул перчатки. Зачерпнул горсть. И стал перебирать. Зерно текло через пальцы, тёплое, знакомое, и я смотрел на каждое, и розоватые выбирал, и складывал в отдельный лоток, и думал: двадцать лет. Двадцать лет я на этом элеваторе. Зерно знаю на ощупь, на запах, на вкус. И не увидел грибок.

А она увидела.

Вера ходила между мужиками, проверяла лотки, поправляла. Спокойно, негромко, без наездов.

— Серёга, вот это розовое. Присмотритесь. Видите пятнышко у зародыша?

— Где?.. А, ну да. Точно. Блядь, мелкое какое.

— Мелкое, но опасное. В лоток.

— Толян, это чистое. Не розовое, а рыжеватое. Рыжеватое — это сорт, не грибок.

— А как отличить?

— Рыжеватое — ровное, по всему зерну. Розовое — пятнами, неравномерно. Понюхайте.

Толян понюхал.

— Сладкое.

— Значит, чистое. В правый лоток.

Петрович подошёл, посмотрел на процесс, почесал затылок плоскогубцами.

— Верка, а может, ну его, это зерно? Сжечь, и всё? Новое привезут.

— Двадцать миллионов, Петрович. Сжечь двадцать миллионов?

— Двадцать лямов?! Кола, ты слышал? Она говорит — двадцать лямов!

— Слышал, Петрович. Потому и сидим.

— Ёлки-палки... двадцать лямов... — Петрович сел рядом, натянул перчатку на одну руку (вторая — в масле, перчатка не налезла) и стал перебирать. Медленно, щурясь, поднося каждое зерно к носу. — А этот... физиология... он шо, заразный?

— Фузариоз, Петрович. И да, заразный. Поэтому респиратор. Наденьте.

— Та я и так нормально...

— ПЕТРОВИЧ. Респиратор.

Петрович надел респиратор. Поверх кепки. Выглядело это так, что Серёга заржал и опрокинул лоток с чистым зерном.

— Серёга!! — Вера повернулась. — Собирайте. Каждое зерно. Оно чистое, его на сушку.

— Да тут тысячи зёрен!

— Вот и собирайте.

— Блядь...

Серёга полез на четвереньки. Миша, который сидел рядом, стал помогать, и оба ползали по бетонному полу, подбирая зёрнышки, и матерились шёпотом, потому что Вера стояла рядом и смотрела, и при ней материться в полный голос почему-то не получалось.

К обеду отсортировали двенадцать тонн. Из двенадцати — три поражённых, девять чистых.

— Хороший темп, — Вера записала в блокнот. Карандашом. — Если будем работать так же завтра и послезавтра, уложимся.

— А если не уложимся? — Толян вытер лоб перчаткой, оставив на лбу полосу зерновой пыли.

— Тогда заражение пойдёт на второй силос. И на первый. Шестьсот тонн, шестьдесят миллионов, и элеватор закроют на карантин.

— Мужики! — Толян повернулся к бригаде. — Слышали?! Шестьдесят лямов!! Работаем, БЛЯДЬ, работаем!!

Мужики заворчали, но продолжили. Зерно текло через пальцы, розоватое — в один лоток, золотое — в другой, и Вера ходила между рядами, и поправляла, и подсказывала, и ни разу не повысила голос.

Я смотрел на неё из-за своего лотка. Коса. Шляпа на гвозде (сняла, жарко). Книжка в сумке (не до чтения). Спокойная. Негромкая. И мужики слушают, хотя баба, хотя первый день, хотя «физиология».

На речке она тоже была спокойная. Лежала с книжкой, не оглядывалась, не суетилась. Я подъехал на мотоцикле, заглушил, подошёл. «Чо читаешь?» — «Толстого.» — «А чо, худого не нашла?» Не засмеялась. Глянула поверх книжки — спокойно, оценивающе. Как сейчас на зерно.

Нет. Хватит. Работай.

Фунгицид приехал к вечеру. Вера встретила курьера, проверила сертификаты, сроки годности, концентрацию.

— Николай Васильевич, обработку начнём завтра утром, после сортировки первой партии. Чистое зерно — на сушку при семидесяти, потом обработка для профилактики. Поражённое — отдельно, утилизация.

— Сколько потеряем?

— По моим расчётам, спасём сто пятьдесят тонн из двухсот. Может, сто шестьдесят, если мужики завтра не будут ронять лотки.

— Серёга, — я глянул через двор. Серёга курил за забором и массировал руки после десяти часов сортировки. — СЕРЁГА!

— А?!

— Завтра будешь ронять лотки?!

— Та НЕТ, Кола! Хватит!

— Вот и хорошо.

Я повернулся к Вере. Она записывала в блокнот, быстро, мелким почерком, карандашом.

— Верка.

— Да, Николай Васильевич?

— Спасибо.

Она подняла голову. Карие, с золотыми искрами, и в закатном свете, кубанском, рыжем, они горели янтарём.

— Не мне. Зерну. Зерно не ваше, Николай Васильевич. Зерно людское.

— Зерно, может, и людское. А элеватор — мой. И ты на нём работаешь. Спасибо.

Она кивнула и вернулась к блокноту.

Я вышел на крыльцо. Степь. Закат. Три башни. Транспортёр стучал, Петрович стучал плоскогубцами, и всё это было моё и стояло на моей земле, и земля эта, ёлки-палки, была оформлена на бумагах, которые лучше не разворачивать при дневном свете.

Телефон.

— Мам, привет.

— Колька! Ты каши так и не заехал!

— Мам, не до каши. Грибок в зерне нашли. Двадцать лямов чуть не потеряли.

— Ой, Господи! А кто нашёл?!

— Агрономша новая. Баба. Из Краснодара. С косой.

— С косой?

— С косой, мам. Толстая коса, каштановая, до лопаток. Шляпа соломенная. Книжку в сумке таскает.

Мамка замолчала. Надолго. Я слышал, как за стенкой кудахчет курица и скрипит калитка.

— Колька. Как зовут?

— Дорохова. Вера Игоревна. Девичья — Соколова.

— Соколова?! Антонины Петровны внучка?!

— Похоже на то, мам.

— Колька... Это же та... которая с речки... десять лет назад... ты ж...

— Мам. Не знаю. Похожа. Но десять лет прошло. Может, и не она.

— Она, Колька. ОНА. У меня чутьё! Я шо, свою невестку не учую?!

— Мам, какая невестка?! Я с ней пять минут разговаривал! О грибке!

— Колька, у неё дети есть?!

— Мам...

— ЕСТЬ?!

— Дочка. Дашка. Девять лет.

Мамка замолчала. Так замолчала, что я услышал, как в соседнем дворе мычит корова и в трёх кварталах лает собака.

— Колька. ПРИВЕЗИ. ЕЁ. СЮДА. НЕМЕДЛЕННО.

— Мам, я не могу просто так привезти...

— ПРИВЕЗИ, Колька! На кашу! Скажи — мать зовёт! На кашу! Я борщ сварю! И вареники! И пирог! ПРИВЕЗИ!!

— Мам, я даже не уверен, что это она...

— Я УВЕРЕНА! Привези! ЗАВТРА!

— Мам!

— ЗАВТРА, Колька! И каши поешь наконец, ирод!

Отбой.

Я убрал телефон, уставился на элеватор. Башни темнели на фоне оранжевого неба. Зерно шуршало в сушилке. Петрович чинил что-то вдалеке, и стук плоскогубцев разносился по степи.

А из конторы вышла Вера с сумкой и книжкой, поправила шляпу, кивнула мне и пошла к остановке. Коса качнулась по спине, каштановая, с рыжиной в закатном свете.

Десять лет. Речка. Яблоня. Арбуз, разрубленный шашкой. «Ты ненормальный.» — «Я казак. Это одно и то же.» И она засмеялась. Через три дня, но засмеялась.

Телефон зазвонил опять, и я вздрогнул.

Нина.

— Николай Васильевич, я анкету Дороховой подшила. Там в графе «ближайшие родственники» — бабушка, Соколова Антонина Петровна, станица Кореновская. Умерла. И дом записан на Веру Игоревну. Тот самый. С яблоней.