ГЛАВА 2. ПОДРОСТ

* * *

— Мам, а на работе лес?

Мишка сидел на полу в нашей комнате, разложив вокруг себя карандаши, и рисовал. Лист формата А3, украденный из школьного кабинета рисования (я знала, что украденный, потому что дома таких листов нет, а Мишка молчал, и я молчала тоже).

— Лес, Мишка.

— Настоящий?

— Настоящий. Северный. Ели, сосны, берёзы.

— А можно посмотреть?

— Можно. В выходные.

Он кивнул и продолжил рисовать. Ёлку. Детальную, с каждой веткой, с каждой иголкой, с корнями, которые уходят под землю и расползаются в стороны. Для семилетнего ребёнка это было... я не знаю, как это назвать. Учительница Нина Васильевна говорила: «У Миши талант». Я говорила: «У Миши папа-программист, откуда талант к рисованию». Нина Васильевна пожимала плечами.

Папа-программист. Андрей Морозов, бывший муж, ушёл к коллеге полтора года назад. Алименты восемь тысяч. Звонит Мишке раз в неделю, по воскресеньям, ровно в двенадцать, ровно пять минут. «Привет, сын. Как дела. Учишься хорошо. Молодец. Пока.» Пять минут, и гудки.

Мишка положил зелёный карандаш и взял коричневый. Ствол. Кора, прорисованная штрихами, с трещинами, с наростами. Он рисовал деревья с четырёх лет, и ни разу я не видела, чтобы он нарисовал машину, робота, самолёт. Только деревья.

— Мам.

— Да?

— А директор на работе, он какой?

Я подняла голову от тетради, в которой сводила цифры по делянке.

— Директор? С бородой. С трубкой. Лесоруб.

— Он деревья рубит?

— Да.

— Зачем?

— Из деревьев строят дома, Мишка. Делают мебель, бумагу. Ты же на бумаге рисуешь.

Мишка посмотрел на свой лист. Потом на ёлку, которую рисовал. Потом опять на лист.

— А нарисованные деревья не рубят?

— Нет. Нарисованные вечные.

Он улыбнулся. Тихо, одними губами, не показывая зубов. Мишкина улыбка, незаметная, если не знаешь, куда смотреть. Я знала.

Комната у нас маленькая. Заречье, частный дом, второй этаж, у бабы Зины, которая сдаёт за восемь тысяч и каждый вечер поднимается проверить, не залили ли мы пол и не прибили ли гвоздь в стену. Кровать, стол, шкаф. Мишкин матрас на полу, рядом с батареей, потому что он мёрзнет по ночам. Я мёрзну тоже, но я взрослая, и мне можно.

Сорок пять тысяч зарплата на «СеверЛесе». Минус восемь за комнату. Минус четырнадцать за продлёнку и кружок рисования. Минус десять за кредит, который остался после Андрея, потому что кредит брали вместе, а ушёл он один. Осталось тринадцать тысяч на еду, одежду и всё остальное, что называется «жизнь матери-одиночки в Вологде».

Ёлки-палки.

Я закрыла тетрадь, выключила свет, легла рядом с Мишкой на его матрас и обняла. Он пах карандашами и грибным супом, который мы варили из маслят, собранных в прошлые выходные на опушке у Кубенского озера.

— Мам.

— Спи.

— А когда в лес?

— В субботу, Мишка. Спи.

Он заснул через три минуты. Я лежала и смотрела в потолок, на трещину, которая шла от окна к двери и была похожа на корень дерева. И думала. Не о кредите, не о Мишкиных ботинках, которые нужны новые, потому что старые протекают, и не о бабе Зине, которая завтра опять поднимется проверять гвозди.

Я думала о пятистах кубах.

Вторая неделя на «СеверЛесе» начиналась с того, что Кузьмич стоял у ворот лесопилки и караулил.

— Экология идёт! — заорал он в сторону цеха. — Всем спокойно! Работаем как обычно!

Я прошла мимо него и повесила куртку в подсобке. Зелёную. Единственную. У меня две куртки: зелёная рабочая и серая для города. Мишка говорит: «Мам, ты как ёлка. Всегда зелёная.»

— Кузьмич, доброе утро.

— Доброе, доброе, Экология. А вы сегодня на делянку или тут?

— На делянку. Мне нужно закончить карту северного участка.

— А-а-а, северного... — Кузьмич поскрёб бороду. — А может, южного? Южный красивее!

— На северном пятьсот лишних пней, Фёдор Кузьмич. Я на северный.

— Ёлки-берёзы, — Кузьмич стянул ушанку, почесал лысину (он утверждал, что не лысый, но я видела), надел обратно. — Вы, Экология, прям как... как...

— Как эколог?

— Ну да! Вот именно! Как эколог! Считаете и считаете! А зачем считать? Лес стоит, пилы визжат, брёвна едут, зарплата капает!

— Затем, что лес конечный, Фёдор Кузьмич. Если рубить больше, чем растёт, через тридцать лет здесь будет поле.

— Поле! — Кузьмич всплеснул руками. — Тридцать лет! Да через тридцать лет меня уже не будет! И вас не будет! И Егора Палыча!

— А лес будет. Или не будет. Зависит от нас.

Кузьмич открыл рот, закрыл, открыл снова, махнул рукой и ушёл к цеху, бормоча «поле, поле, тридцать лет, ну и ну, ну и Экология».

Я вышла к «Уралу», который каждое утро в семь отвозил бригаду на делянку. Серёга за рулём, Ваня в кузове, Дима в кабине. Пустое место рядом с Димой. Для меня.

— Садись, Экология! — крикнул Дима, открывая дверь.

— Екатерина Сергеевна.

— Ага, ага. Садись, Екатерина Сергеевна Экология!

Я села. «Урал» рыкнул мотором, и мы поехали. Грунтовка, колея, ямы, лужи. Тридцать километров, которые тряслись час пятнадцать, потому что «Урал» — это не машина, а наказание на колёсах.

Дима молчал. Серёга молчал. Ваня в кузове, наверное, тоже молчал, хотя через стенку кабины его не слышно.

— Серёга, — я повернулась к водителю. — А давно вы с Егором Павловичем работаете?

— Пять лет, — Серёга переключил передачу, и «Урал» взвыл.

— А до этого?

— До этого на пилораме в Соколе. А что?

— Просто спрашиваю.

— «Просто», — Серёга хмыкнул. — С Экологией ничего «просто» не бывает. Считаете, сколько Егор Палыч народу нанял?

— Нет. Мне деревья интересны, не люди.

— Ну-ну. А деревья за просекой тоже интересны?

Я промолчала. Серёга покосился на меня и крутанул руль, объезжая яму.

— Слушай, Экология. Катерина. Как тебя. Егор Палыч, он нормальный мужик. Платит. Не кидает. Болеешь, на больничный отпускает, без вопросов. У Ваньки мать оперировали, Егор Палыч сам ей в больницу пакеты возил. Такого директора ещё поискать.

— Я не сомневаюсь, что он нормальный.

— Тогда зачем копаешь?

— Потому что это моя работа, Серёга. Как твоя, рубить. Моя, считать.

Он замолчал и больше не заговаривал до самой делянки.

На делянке был Егор. Как всегда. Первый. С бензопилой. С трубкой. С бородой, которая закрывала пол-лица и делала его похожим на старовера с дореволюционной фотографии.

Он стоял у свежего пня и смотрел на упавшую ель, и дым шёл из трубки вверх, вишнёвый, сладковатый, и я остановилась на краю просеки, потому что этот запах.

Этот запах.

Вишнёвый дым. Трубка. Лес.

Кто-то курил такой же табак. Давно. Не в этой жизни. В той, которая была до Андрея, до Мишки, до кредита и протекающих ботинок.

— Морозова, здравствуй.

— Здравствуйте, Егор Павлович.

Он кивнул и пошёл к бригаде. Широкий, в энцефалитке, в берцах, с бензопилой на плече. Шаг размеренный, тяжёлый, медленный. Не торопится. Лесоруб, двадцать лет в лесу, куда ему торопиться.

Я достала блокнот и начала работать.

Северный участок. Пни, которые я уже посчитала: сто двенадцать за границей лицензии. Сегодня нужно закончить карту, нанести координаты каждого пня, определить породу и возраст срубленных деревьев по кольцам. Нудная, тихая работа. Блокнот, карандаш, навигатор, рулетка.

Кузьмич ходил за мной. Как тень. Как собака. Как шпион, который делает вид, что он не шпион.

— Экология, а вот этот пень, он чей?

— Ваш, Фёдор Кузьмич. По лицензии.

— А этот?

— Тоже ваш.

— О! А ЭТОТ?!

— А этот не ваш. За границей.

— Ёлки-берёзы... — Кузьмич сел на пень и обхватил голову руками. — А може, вы ошиблись? Може, граница чуть-чуть дальше?

— Граница там, где стоит квартальный столб. Вон он. Видите?

— Вижу, — Кузьмич повернулся к столбу и уставился на него так, будто хотел передвинуть силой мысли.

— Фёдор Кузьмич. Столб не сдвинется.

— А если... — он покосился на меня. — Нет, ничего. Стоит и стоит. Столб, ёлки-берёзы. Столб.

— Кузьмич, вы не собираетесь переставить квартальный столб?

— Я?! — он вскочил с пня. — Да вы что, Экология! Да никогда! Это ж... это ж... это ж статья!

— Статья.

— Я знаю, что статья! Я тридцать лет в лесу! Я все статьи знаю! Ну, не все. Но эту знаю!

— Егор Павлович тоже знает. Наизусть, говорит.

Кузьмич замолчал. Посмотрел в сторону делянки, где визжала бензопила Егора. Потом на меня.

— Егор Палыч, он... он не со зла. Понимаете? Лес, он... Ну, граница, она... В лесу всё рядом, Экология. Тут рубишь, а через десять метров уже за границей, и попробуй разбери, когда снег по колено и елки все одинаковые!

— Ёлки не одинаковые, Фёдор Кузьмич. Каждая ёлка индивидуальна.

— Ин-ди-ви... ЧТО?!

— У каждой свой возраст, высота, диаметр, состояние кроны, расположение ветвей. Нет двух одинаковых ёлок.

— Ох ты ж... — Кузьмич снял ушанку, почесал лысину, надел обратно. — Нет двух одинаковых ёлок. Надо же. А я тридцать лет думал, что одинаковые.

— Тридцать лет ошибались.

— Ну спасибо, Экология. Утешили!

Я не утешила. Я считала. Считала пни, считала кольца, считала кубометры. Работа, которую я делала восемь лет, на четырёх предыдущих местах, в трёх районах Вологодской области. Считать деревья. Живые и мёртвые. Записывать цифры. Рисовать карты. Писать рапорты.

И на каждом месте, на каждой делянке, на каждой лесопилке одно и то же: перерубка. Лишние кубы. Мимо кассы. «Все так делают», «лес большой», «пятьсот кубов — капля». Восемь лет. Везде одно и то же.

К обеду я вернулась на лесопилку. Повариха Люда налила мне щей и посмотрела оценивающе.

— Ты ешь, ешь. Худющая. На делянке ветром сдует.

— Спасибо, Люда.

— Кашу будешь?

— Буду.

— С маслом?

— С маслом.

— Вот. А то ходите тут, деревья считаете, а сами не евши. Какая от вас работа, если не евши?

Люда была крупная, румяная, с руками, в которых половник выглядел как ложечка. Кормила шестьдесят человек два раза в день и считала это не работой, а «ну а чё ещё делать».

— Люда, а Егор Павлович давно тут?

— Восемь лет, — Люда села напротив, подпёрла щёку ладонью. — С самого начала. Пришёл, купил этот сарай, — она обвела рукой столовую, — поставил пилораму, нанял людей. Один. С нуля. Без копейки.

— Без копейки?

— Ну, почти. Технику купил старую, с Севера, за копейки. «Уралы» эти, харвестеры... Сам чинил, сам варил, сам красил. Первый год вообще один работал, сам рубил, сам возил, сам пилил. Потом Кузьмич пришёл, потом Серёга, потом пошло-поехало.

— А до этого? До «СеверЛеса»?

Люда замолчала. Отвела взгляд к окну, за которым Егор рубил дрова перед обедом. Топор поднимался и опускался ритмично, равномерно, и чурки разлетались в стороны.

— До этого не знаю. Он не рассказывает. И ты не спрашивай, Катерина. Хороший мужик. Платит. Кормит. Не обижает. А что было до, то было до.

Я доела щи, допила чай (чёрный, с брусникой, из общего чайника на столовой, и я подумала: странно, что на лесопилке в Вологодской области чай с брусникой, как у меня дома), и вышла на крыльцо.

Егор рубил дрова. Топор старый, с трещиной на рукоятке, обмотанной изолентой. Замах широкий, удар точный, и от каждого удара по двору разносился сухой треск. Пятнадцать минут, каждый день. Ритуал.

Я стояла на крыльце и смотрела. И думала: откуда я это знаю? Откуда я знаю, что он рубит пятнадцать минут? Я здесь вторую неделю. Я засекала? Нет. Но знаю: ровно пятнадцать, потом воткнёт топор в колоду, вытрет лоб рукавом и пойдёт обедать.

Знаю, потому что наблюдала десять дней подряд. И каждый день одинаково. Пятнадцать минут. Ни больше, ни меньше.

Кто-то ещё так делал. Рубил дрова перед обедом. Давно. Другой человек. Без бороды. Без седины. Молодой, тридцать с чем-то, худой, жилистый, с короткими волосами и с прищуром, от которого у меня...

Нет. Не думай.

Егор Лосев. Восемь лет назад. Другая фамилия, другое лицо, другая жизнь. Мы были вместе год, и он рубил дрова перед обедом, каждый день, топором, который достался от отца. И курил трубку. Вишнёвый табак.

Лесков. Лосев. Лесков. Лосев.

Нет. Не может быть. Тот был без бороды, восемьдесят кило, короткие волосы. Этот с бородой, девяносто, волосы до плеч, седина. Тот был Лосев. Этот Лесков. Другой человек. Мало ли лесорубов в Вологодской области, которые курят трубку и рубят дрова перед обедом.

Мало. Если честно, ни одного, кроме двоих.

— Морозова!

Я вздрогнула. Егор стоял у колоды, топор в руке, и смотрел на меня снизу вверх, с крыльца.

— Обедала?

— Да.

— На делянку поедешь или тут останешься?

— На делянку. Мне нужно закончить южную границу.

— Через полчаса «Урал» идёт. Садись к Серёге.

— Хорошо.

Он развернулся и пошёл в столовую, и я смотрела ему в спину, широкую, в прожжённой спецовке, и думала: «Ёлки-палки». Просто «ёлки-палки». Как он. Как тот, другой. Как оба.

Автобус из Вологды ходил два раза в день: утром в шесть и вечером в семь. Два часа в одну сторону, по разбитой дороге, мимо деревень, мимо полей, мимо леса, который тянулся по обе стороны бесконечной тёмной стеной.

Я сидела у окна и считала.

Не деревья. Варианты.

Вариант первый: доложить. Написать рапорт в природоохранную прокуратуру. Пятьсот кубов, статья 260, часть третья, особо крупный. Егора посадят. Третий раз. Шестьдесят человек без работы. Лесопилка закроется. Серёгина Светка с двумя детьми. Ванькина мать после операции. Димин кредит. И я без работы. И Мишка без сада. Без кружка рисования. Без грибного супа.

Вариант второй: промолчать. Спрятать блокнот. Закрыть рапорт. Сделать вид, что пятьсот кубов не существуют. Соучастие. Статья 316, если кто узнает. Или просто совесть, которая будет гнить изнутри каждый раз, когда я увижу свежий пень за просекой.

Вариант третий: дать ему месяц. Я уже это предложила. Месяц на то, чтобы закрыть перерубку. Прекратить. Ни одного нового пня. Тогда рапорт будет не о продолжающемся нарушении, а о прекращённом. Разница между четырьмя годами и штрафом.

Автобус трясло. За окном темнело, и лес придвигался к дороге, и ёлки стояли чёрными силуэтами на фоне серого неба, и я считала их машинально, одну за другой: двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять...

И думала о директоре, который рубит дрова перед обедом и говорит «ёлки-палки». И от которого пахнет вишнёвым дымом.

Как от того, другого.

Которого я ждала полгода. Два раза ездила в колонию, на автобусе, шесть часов, зимой, по Северу, с пересадкой в Тотьме. Сидела в комнате свиданий, на железном стуле, и он сидел напротив, в робе, стриженый, худой, и говорил: «Катя, прости. Я дурак. Катя, дождись.»

Не дождалась.

Мама: «Катя, он зэк. Лесоруб. У него две ходки. У него нет будущего. У тебя есть.»

Мама была права. Наверное. Я вышла замуж за Андрея, программиста, с будущим, с зарплатой, с квартирой в новостройке. Андрей ушёл к коллеге через три года. Квартира осталась ему (его деньги, его ипотека, его имя в договоре). Мне остался Мишка, кредит и комната у бабы Зины.

Будущее.

Автобус остановился в Вологде, на автовокзале, и я вышла в сырой ноябрьский вечер. До дома двадцать минут пешком. Мишка у соседки Тамары Ивановны, которая сидит с ним за пятьсот рублей в день и кормит пирожками.

Я шла по улице и думала: если Егор Павлович Лесков не закроет перерубку за месяц, я напишу рапорт. Потому что лес конечный. Потому что пятьсот кубов, это триста деревьев, которым по сорок, пятьдесят, шестьдесят лет. Которые росли, когда я ещё не родилась. Которые стояли бы ещё сто лет, если бы не бензопила.

Триста деревьев. Триста жизней. Я не могу молчать.

Но шестьдесят человек. Шестьдесят семей. Серёга, Ваня, Дима, Кузьмич. Люда с её щами и кашей. Оксана-кадровик. И я сама.

Я зашла к Тамаре Ивановне, забрала Мишку (сонного, с крошками от пирожка на щеке), понесла его на руках по лестнице, положила на матрас, укрыла одеялом. Он что-то бубнил про ёлку и корни и отвернулся к стене.

Я села на пол рядом, обняла колени и уткнулась лбом.

Пятьсот кубов. Шестьдесят человек. Триста деревьев.

И директор, который пахнет вишнёвым дымом.

Телефон завибрировал в кармане куртки. Номер незнакомый.

— Морозова? Следователь Крылов, межрайонная природоохранная прокуратура. Мне нужно поговорить с вами о делянке номер четыре «СеверЛеса». Как штатный эколог предприятия, вы обязаны предоставить документацию по вырубке за текущий год. Когда удобно?