ГЛАВА 1. ПРОСЕКА

* * *

Она стояла на краю делянки в зелёной куртке, с косой через плечо и блокнотом в руке, и я уронил бензопилу.

Семь килограммов железа грохнулись на мёрзлую землю, и Кузьмич за моей спиной подпрыгнул.

— Егор Палыч, вы чо?!

Я нагнулся, поднял пилу. Руки работали сами, а голова не работала вообще. Коса. Светло-русая. Через плечо. Заплетённая, как тогда, как всегда, потому что в лесу свободные волосы зацепит ветка.

Зелёная куртка. Блокнот. Карандаш за ухом.

Восемь лет.

— Лесков Егор Павлович, — я протянул руку. — Директор.

— Морозова Екатерина Сергеевна, — она пожала мне руку, коротко, по-деловому. — Эколог.

Ладонь у неё была маленькая и ледяная. Утро, минус пять, а она без перчаток. Как тогда. Всегда без перчаток, всегда с синими пальцами, и я ей говорил: «Катя, руки отморозишь», а она: «Мне так удобнее писать».

Она смотрела на меня снизу вверх, спокойно, внимательно, серо-голубым взглядом и не узнавала. Борода. Волосы до плеч. Седина. Двенадцать лишних килограммов. Другая фамилия. Другой человек.

— Когда приступать?

— Сейчас.

Я отвернулся и махнул Кузьмичу.

— Покажи ей делянку. Границы, просеки, технику. Всё.

— А... — Кузьмич уставился на Катю, потом на меня, потом опять на Катю. — Экология?

— Эколог, — поправила Катя.

— Ну, я и говорю! Экология пришла! — Кузьмич развернулся к бригаде и замахал руками. — Пацаны! Экология! Бензопилы не прячем! Работаем как обычно! СПОКОЙНО!

Серёга выключил пилу и уставился. Ваня вылез из трактора. Дима сплюнул в снег.

— Кузьмич, блядь, какая нахуй экология?! — Серёга стянул наушники. — Нам щас что, всё бросать, ёб твою?!

— Ничего не бросать! — Кузьмич замахал руками. — Работать! Рубить! Она считать будет, а мы рубить! Каждый своё!

Катя посмотрела на Серёгу, на Ваню, на Диму. Потом на штабель брёвен. Потом на пни, свежие и белые, уходящие рядами в глубину делянки.

— Кузьмич, покажите мне границу делянки. По лицензии.

— А, ну... — Кузьмич поскрёб бороду. — Вон та берёза с дуплом, от неё прямо до кривой ёлки, оттуда налево до пня...

— По ГПС, пожалуйста.

— А ГПС в лесу не работает! — Кузьмич выпятил грудь. — А я работаю!

— У меня работает, — Катя достала из кармана навигатор и включила. — Покажите мне северную границу.

Они ушли. Я стоял на делянке с бензопилой в руке, трубка потухла, а в голове крутилось одно.

Катя. Белова. Теперь Морозова. Восемь лет.

Та самая, которая пришла на мою делянку с предписанием. «Лосев, вы рубите в водоохранной зоне.» Та самая. «Урал», грунтовки, болота, делянки, куда ни одна нормальная женщина не поедет. Год рядом со мной, запах ромашкового шампуня, бормотание во сне, когда она считала деревья, бормотала: «Восемнадцать... девятнадцать... двадцать...»

Я сел. Четыре года строгого. Она ждала полгода. Два раза приезжала в колонию, шесть часов на автобусе, зимой, по Северу. Потом не приехала. Потом письмо: «Егор, прости. Не могу больше. Мама говорит, ты зэк. Мама права.»

Я не обиделся. Четыре года, это не полгода. Это целая жизнь. Я понимал тогда и понимаю сейчас.

Но вот она стоит. В зелёной куртке. С косой. И не узнаёт меня.

Ёлки-палки.

Я раскурил трубку, взял бензопилу и пошёл работать. Ёлки сами себя не свалят.

К одиннадцати Кузьмич привёл Катю обратно. Она была в грязи по колено, коса растрепалась, но блокнот она держала двумя руками, прижимая к груди, и в блокноте было исписано страниц двадцать.

— Егор Павлович.

Я заглушил пилу.

— Да.

— Можно поговорить?

— Говори.

Она раскрыла блокнот. Почерк мелкий, ровный, с цифрами и координатами. Тот же почерк. За восемь лет не изменился.

— Ваша делянка по лицензии, две тысячи кубометров. Северная граница по просеке, южная по ручью, восточная и западная по квартальным столбам.

— Знаю.

— По моим замерам, вырублено две тысячи пятьсот.

Я затянулся трубкой и выпустил дым. Вишнёвый, густой, тёплый. Она стояла в двух шагах, и дым уходил мимо неё, вправо, к ёлкам.

— Откуда пятьсот лишних?

— С северного края. За просекой. Я прошла пешком, посчитала пни. Свежие, этого сезона. Сто двенадцать пней, средний диаметр тридцать пять сантиметров, средняя высота двадцать два метра. По кубатуре, с учётом коэффициента полнодревесности, это четыреста восемьдесят, плюс-минус двадцать. Округлим до пятисот.

Считает. Как тогда. Каждый пень. Каждый ствол. Мне даже в тюрьме снилось, как она считает деревья, идёт вдоль просеки, тычет пальцем: «Один, два, три...»

— ГПС врёт, — я попробовал.

— ГПС не врёт, Егор Павлович. И я не вру. Пятьсот кубов за границей вашей лицензии. Это незаконная рубка. Статья 260.

Кузьмич, который стоял за ближайшей ёлкой (рефлекс, который за тридцать лет работы в лесу стал автоматическим: слышишь слово «статья», прячешься за ёлку), тихо охнул.

— Морозова, — я вынул трубку изо рта. — Ты видишь пятьсот кубов. Я вижу шестьдесят рабочих. Которые кормят семьи этими кубами. У Серёги двое детей и жена в декрете. У Вани мать после операции. У Димы кредит на дом. Шестьдесят человек, Морозова. Не пятьсот кубов.

Она закрыла блокнот. Посмотрела на меня. Серо-голубые в зелёные. Как тогда. Как восемь лет назад, когда стояла на моей делянке с предписанием и не отступала.

— Это не оправдание.

— Нет. Это причина.

— Та же причина, что и восемь лет назад.

И замолчала.

Я замер. Трубка повисла между ртом и рукой. «Восемь лет назад» слетело с её губ легко, между словами, без паузы, и повисло в воздухе, как дым. Она имела в виду «та же причина, которой все лесорубы пользуются годами». Не меня. Не нас. Не тот год, когда мы...

Или?

Нет. Она не узнала. Она не может узнать. Борода, волосы, седина. Другой человек. Другая фамилия. Лесков, не Лосев.

— Восемь лет назад? — я затянулся трубкой, и голос вышел ровный, нормальный, хотя внутри всё горело.

— Я имею в виду, эту отговорку используют все, — она торопливо спрятала блокнот в карман. — «У меня люди, у меня семьи.» Каждый лесоруб, которого я проверяла, говорил одно и то же. Восемь лет работы, Егор Павлович. Везде одно и то же.

Ушла. Отвернулась и пошла по просеке к дороге, в грязи по колено, с блокнотом в кармане зелёной куртки, и коса моталась по спине, как маятник.

Восемь лет работы. Не «восемь лет назад один лесоруб по фамилии Лосев». Просто стаж.

Воздух вырвался из лёгких. Я перехватил бензопилу. Раскурил трубку.

Кузьмич выглянул из-за ёлки.

— Егор Палыч?

— Чего, Кузьмич?

— Экология... нашла?

— Нашла.

— Пятьсот?

— Пятьсот.

— И шо теперь?

— А хрен его знает, Кузьмич. Ебись оно всё. Рубить дальше.

— За просекой?

— Нет. Не за просекой. По лицензии. Пока она здесь, ни одного ствола за границей.

Кузьмич вылез из-за ёлки целиком, отряхнул хвою с ушанки и посмотрел на меня так, будто я объявил, что с завтрашнего дня мы будем выращивать цветы.

— По лицензии?! Ёб-ёб, Егор Палыч, по лицензии мы в минус уйдём через два месяца!

— Значит, уйдём.

— А зарплаты?!

— Кузьмич, я разберусь. Иди работай.

Он ушёл, бормоча «ёлки-берёзы, ёлки-берёзы» и качая головой.

Я стоял на делянке, и лес вокруг молчал. Ели стояли ровными рядами, тёмные, в инее, с тяжёлыми лапами, и между ними ходил ветер, холодный, северный, с запахом смолы и мёрзлой земли.

Катя. Белова. Морозова. С косой и блокнотом. На моей лесопилке. Через восемь лет.

Ёлки-палки.

К обеду я вернулся на лесопилку. Рубил дрова, топором, пятнадцать минут, и каждый удар был злее предыдущего. Пиздец. Полный пиздец. Колода разлеталась с первого замаха, чурки катились по земле, а я всё рубил и рубил, и Люда-повариха высунулась из столовой и крикнула:

— Егор Павлович, хватит! Дров на неделю нарубили! Щи стынут!

Я воткнул топор в колоду и пошёл обедать.

За столом сидели Серёга, Ваня и Дима. Молча. Смотрели в тарелки.

— Ну? — я сел, налил чай. — Чего молчим?

— Егор Палыч, — Серёга поднял голову. — Она что, реально нашла? За просекой?

— Реально.

— И что теперь? Нас закроют?

— Нет.

— А что?

— Ничего. Работаем. По лицензии. Два куска в день, не больше.

— По лицензии?! — Серёга отодвинул тарелку. — Егор Палыч, у меня Светка в декрете, двое мелких, ипотека, ёб твою мать! Мне премия нужна, а премия с левых кубов!

— Серёга.

— Чо?!

— Премию получишь. Из основного фонда. А левые кубы забудь. Пока Экология здесь, рубим чисто.

— «Пока Экология здесь»! — Серёга хлопнул ладонью по столу. — Охуеть! А потом?

— А потом видно будет.

Я ел щи и думал. Не о кубах, не о Серёгиной ипотеке, не о штрафах и статьях. Я думал о косе. О курносом носе. О ямочках, которых я не увидел, потому что она не улыбнулась, ни разу, за всё утро.

Восемь лет назад у неё были ямочки, когда она улыбалась. Глубокие, на обеих щеках, и я целовал их, сначала левую, потом правую, а она смеялась и отталкивала меня: «Егор, борода колется!» У меня тогда не было бороды. Трёхдневная щетина. Она и ту считала «бородой».

Что у неё за восемь лет? Морозова. Замужем была, значит. Или есть. Кольца на пальце нет, я заметил, когда здоровался. Нет кольца. Значит, развелась. Или не носит.

И Оксана говорила: «Она с ребёнком.»

Ребёнком.

Я поставил кружку на стол и уставился в стену. Плакат «Соблюдайте технику безопасности». Мужик в каске, улыбается.

Ребёнок. У Кати. Ребёнок.

Ей сейчас тридцать три. Восемь лет назад двадцать пять. Мы были вместе год. Потом я сел. Она ждала полгода. Потом ушла.

Если ребёнку...

Нет. Стоп. Не лезь. Не считай, блядь. Ты не знаешь.

Но голова уже считала, и числа складывались в такую комбинацию, от которой трубка опять потухла.

Я вышел из столовой и позвонил тётке Нине.

— Тёть Нин. Помнишь Катю Белову?

Тётя Нина замолчала. Надолго. Потом:

— Которая ждала тебя? Которая ездила к тебе в колонию? Шесть часов на автобусе? Зимой?

— Она, тёть Нин.

— Егорка... Что случилось?

— Пришла ко мне. На лесопилку. Работать. Экологом.

— Господи, Егорка...

— И у неё ребёнок, тёть Нин.

Тётя Нина снова замолчала. Я слышал, как она дышит в трубку, тяжело, с хрипотцой, как всегда к вечеру.

— Сколько ребёнку?

— Не знаю.

— Узнай.

— Тёть Нин...

— УЗНАЙ, Егорка. Мне шестьдесят пять лет. Если у меня есть внук или внучка, я имею право знать!

— Тёть Нин, может, это не...

— Узнай.

Я повесил трубку. Вышел на крыльцо. Закурил трубку. Вишнёвый дым ушёл в чёрное небо, и ёлки стояли тёмной стеной, и где-то в лесу треснула ветка, и всё было так же, как вчера, и позавчера, и год назад, и пять лет назад, только теперь на моей лесопилке работала женщина, которую я помнил каждый день все восемь лет, и у неё был ребёнок, и я не знал сколько ему лет, и не знал, хочу ли знать. Сука, хочу.

Нет, вру. Знал, что хочу.

Утром, в шесть, я был на делянке первый. Как всегда. Завёл пилу, свалил первое дерево. Ель, сорок лет, стройная, здоровая. Упала красиво, ровно, легла на бок, расставив лапы, и снег взлетел и осел.

Катя пришла в шесть пятнадцать. Автобус рейсовый, два часа от Вологды, потом пешком три километра по грунтовке. В шесть пятнадцать, в темноте, при минус семи. С блокнотом.

Я рубил. Она считала. Молча. Я слышал, как она идёт вдоль просеки, шуршит ветками, иногда останавливается и записывает. Кузьмич ходил за ней тенью и комментировал каждое движение.

— Экология, вон тот пень старый, прошлогодний. Не считайте.

— Я вижу, Фёдор Кузьмич. Он серый. Свежие белые.

— Ух ты. Глазастая. А вон тот?

— Тоже прошлогодний. По мху видно.

— А вот этот?

— Этот свежий. Три дня.

— Ёшкин кот, — Кузьмич покачал головой. — Три дня. Откуда знаете?

— По смоле. Ещё липкая. Через неделю затвердеет.

— Ох ты ж, Экология... Вы прям как собака-ищейка!

— Фёдор Кузьмич, — Катя остановилась. — Меня зовут Екатерина Сергеевна.

— Ага, ага. Конечно. Екатерина Сергеевна. Экология.

К полудню она подошла ко мне. Я сидел на бревне, пил чай из термоса и смотрел, как бригада грузит стволы на «Урал».

— Егор Павлович.

— Садись, — я кивнул на бревно. — Чай будешь?

Она села. Не близко, на другом конце бревна. Достала свой термос. Открутила крышку. И я увидел: чай. Чёрный, крепкий. С чем-то красным.

— Брусника?

— Да, — она покосилась на свою крышку, потом на мою. — А у вас тоже?

— Тоже.

Мы сидели на бревне, пили чай с брусничным вареньем, и между нами было два метра мёрзлого дерева, и восемь лет, и пятьсот кубов за просекой, и всё, что я не мог ей рассказать. Хуйня какая-то. Сидим, чай пьём, как чужие.

— Егор Павлович, мне нужно составить экологическую карту делянки. Породный состав, возрастная структура, подрост, водоохранные зоны.

— Составляй.

— Мне нужен доступ к вашей документации. Лицензия, порубочный билет, акты освидетельствования.

— Оксана выдаст.

— И мне нужно поговорить о пятистах кубах.

Я допил чай. Завинтил крышку термоса. Медленно, аккуратно.

— Морозова. Пятьсот кубов, это мои шестьдесят человек.

— Пятьсот кубов, это статья 260, часть третья. Особо крупный размер.

— Знаю.

— До семи лет, Егор Павлович.

— Знаю, Морозова. Знаю эту статью наизусть.

Она подняла на меня серо-голубые, внимательные. Потом на бензопилу, которая лежала у моих ног. Потом на топор за поясом. Потом снова на меня.

— Откуда наизусть?

— Работаю в лесу двадцать лет. Каждый лесоруб знает 260-ю.

— Каждый лесоруб знает, что она есть. Не каждый знает наизусть.

Я встал с бревна. Подобрал бензопилу. Трубка в зубах, дым вишнёвый, бензопила в руке, топор за поясом.

— Морозова. Я знаю, что нарубил лишнего. Ты знаешь, что я нарубил лишнего. Дальше что?

— Дальше, у вас месяц. Закройте перерубку. Прекратите рубку за границей. Я составлю акт о текущем состоянии делянки. Если за месяц ни одного нового пня за просекой, мой рапорт будет о нарушении, которое прекращено. Не о нарушении, которое продолжается.

— А если продолжается?

— Тогда я обязана доложить в природоохранную прокуратуру.

— Обязана, — я повторил это слово, и оно было горькое, как кора. — Ты на моей лесопилке работаешь, Морозова. Зарплату мою получаешь.

— Егор Павлович, — она встала с бревна и заткнула блокнот за пазуху. — Я получаю зарплату за то, что считаю ваши деревья и слежу, чтобы вы не рубили чужие. Если вы хотели эколога, который молчит в тряпочку, нужно было искать другого.

— Я не искал. Ты сама пришла.

— Потому что вакансия одна на всю область. И зарплата сорок пять тысяч. И у меня сын, которого надо кормить.

Сын.

— Сколько ему?

— Семь.

Семь. Ей тридцать три. Восемь лет назад ей двадцать пять. Год вместе. Потом колония. Потом полгода ожидания. Потом...

Семь. Лет. Сыну.

— Морозова.

— Да?

— Иди работай.

Она ушла. В лес, по просеке, с блокнотом и карандашом, считать мои деревья, мои пни, мои кубы. А я стоял на делянке, и бензопила в руке весила не семь кило, а все семьдесят, и трубка погасла, и я не замечал.

Семь. Лет.

Кузьмич подошёл тихо, встал рядом.

— Егор Палыч.

— Чего.

— Вы её знаете.

Не вопрос. Утверждение. Тридцать лет в лесу, и Кузьмич видит то, что не видит ни одна карта и ни один ГПС. Деревья видит по коре. Людей по голосу.

— С чего взял?

— Бензопилу уронили, ёшкин кот. Вы за двадцать лет ни разу бензопилу не роняли. Даже когда вам медведь на делянку вышел, вы не уронили. А тут баба с блокнотом, и вы роняете.

— Кузьмич.

— Чо?

— Иди за ёлку.

— Егор Палыч, я серьёзно!

— И я серьёзно. За ёлку, Кузьмич. Мне подумать надо. Без твоих ёлок-берёзов, блядь.

Он ушёл, бормоча «ёлки-берёзы», и я остался один на делянке, среди пней и стволов, среди инея и тишины, и лес стоял вокруг, тёмный, равнодушный, как стоял тысячу лет до меня и простоит тысячу лет после.

Если Кузьмич прав и если числа складываются так, как они складываются, и если у Мишки Морозова зелёные глаза, а не серо-голубые...

Ёлки-палки. Ёлки ёбаные палки.

Телефон зазвонил. Номер незнакомый, вологодский.

— Лесков? Следователь Крылов, межрайонная природоохранная прокуратура. У меня к вам вопросы по делянке номер четыре. Когда удобно подъехать?