ПРОЛОГ. ДЕЛЯНКА

* * *

Первая ёлка дня пошла с протяжным стоном, и я отступил на два шага, придерживая бензопилу у бедра. Ствол накренился, зацепил соседнюю берёзу макушкой, постоял секунду и рухнул, взбив фонтан инея.

Тишина. Птицы сорвались, ушли куда-то за просеку. Потом вернулись, одна за другой, рассаживаясь по веткам, будто ничего не случилось.

Я выплюнул мундштук трубки, зажал его в зубах поудобнее и потянул стартер на второе дерево. Шесть утра, минус пять, делянка номер четыре. Сто километров от Вологды, если по грунтовке, и сто двадцать, если по уму. Я всегда ездил по грунтовке.

— Егор Палыч!

Кузьмич вылез из-за штабеля брёвен, натянув ушанку до бровей, и зашагал ко мне, проваливаясь в мёрзлую колею.

— Егор Палыч, а вон та ёлка, которую вы только что положили, она вообще-то за просекой.

Я заглушил пилу и посмотрел на пень. Свежий, белый, со смолой.

— Кузьмич, ёлка ничья. Ёлка божья.

— Божья-то божья, — он почесал бороду через рукавицу, — а прокуратура человечья. И штрафы, Егор Палыч, тоже.

— Кузьмич, ты мне каждое утро одно и то же поёшь. Как петух.

— Потому что каждое утро вы за просеку лезете! — Кузьмич ткнул рукавицей в сторону леса. — Вон, видите берёзу с дуплом? От неё прямо, и граница. А вы уже три ёлки за ней свалили.

Я затянулся трубкой. Вишнёвый дым ушёл вверх, в серое небо, растворился между ветками. Берёзу с дуплом я видел. Границу я знал лучше, чем Кузьмич, лучше, чем любая карта. Я знал каждый пень на этой делянке, каждую просеку, каждый поворот ручья.

И я знал, что три ёлки за границей, которые я свалил, потянут на полтора куба. А за зиму наберётся пятьсот. А пятьсот кубов, если продать перекупщикам из Череповца за нал, это три, а то и четыре миллиона чистыми.

— Все так делают, Кузьмич.

— Все и садятся, Егор Палыч.

Я посмотрел на него. Маленький, сухой, в ушанке, с бородой, клочковатой и седой, с руками, которые за тридцать лет в лесу стали похожи на корни. Пятьдесят шесть лет. Работает со мной с первого дня, с тех пор как я откинулся и зарегистрировал «СеверЛес». Верный, ворчливый и мудрый, если мудрость измерять не книгами, а годовыми кольцами.

— Кузьмич, ты прячься лучше. Когда проверка придёт.

— Я? — он обиженно выпятил нижнюю губу. — Я и так прячусь! За ёлкой!

— За ёлкой тебя видно. Ты сто семьдесят, а ёлка сто пятьдесят.

— А вы ёлку покрупнее найдите, Егор Палыч. Для меня. Персональную.

Бригада подтянулась к семи. Серёга, Ваня, Дима. Три мужика, три бензопилы, три термоса с чаем. Серёга завёл свою «Хускварну» и пошёл на восточный край, Ваня с Димой взяли трактор. Лес зазвенел пилами, затрещал, задрожал. К десяти на делянке лежало шестьдесят стволов, ободранных и готовых к погрузке.

Я работал с ними, плечом к плечу. Каждое утро первые два дерева валил сам, лично, бензопилой, которая весит семь кило и воет так, что уши закладывает даже через наушники. Ритуал. Отец рубил каждый день, пока мог стоять. Потом не мог. Потом лежал. Потом его закопали на кладбище у церкви, и батюшка долго не мог подобрать слов, потому что хороших слов про отца не набиралось.

Пил. Рубил. Пил. Рубил. Всю жизнь. Умер в пятьдесят пять, от цирроза. Я не пью.

К обеду перегнали лес на лесопилку. Тридцать километров по разбитой грунтовке на «Урале», брёвна на прицепе, Кузьмич в кабине рядом, с термосом и с ворчанием.

— Егор Палыч, а если Экология придёт?

— Какая экология, Кузьмич?

— Ну, которая деревья считает! Которая с блокнотом ходит! Штрафы выписывает!

— У нас всё по документам. Лицензия, порубочный, акт.

— По документам-то по документам, а за просекой у вас пятьсот кубов, которые ни в каком документе не значатся!

Я промолчал, потому что Кузьмич был прав, а я не любил, когда он прав. Пятьсот кубов за границей делянки лежали на мне мёртвым грузом, и каждую зиму этот груз рос, обрастая новыми пнями и новыми миллионами мимо кассы.

Лесопилка встретила нас запахом свежей стружки и визгом пилорамы. Цех, сушилки, склад. Шестьдесят человек, которые каждый месяц получают зарплату и кормят семьи этими деньгами. Мои деньги. Мой лес. Мои люди.

Я вылез из «Урала», размял спину и взял топор.

Отцовский. Старый, с трещиной на рукоятке, которую я чинил, перебивал и обматывал изолентой три раза. Не меняю. Отцовский значит мой.

Рубил дрова перед обедом. Пятнадцать минут, каждый день, без выходных. Колода у крыльца, берёзовые чурки, топор. Замах, удар, треск. Замах, удар, треск. Стружка летит, смола на руках, пот на лбу, трубка в зубах. Пятнадцать минут, и можно обедать.

Повариха Люда выставила щи и кашу. Столовая при лесопилке, четыре стола, клеёнка в цветочек, плакат «Соблюдайте технику безопасности» с мужиком в каске, который улыбается так, будто ему только что дали премию.

Я сел, налил чай из термоса. Чёрный, крепкий, с брусничным вареньем. Сам варю, ягоды из леса, каждый август литров двадцать.

Восемь вечера. Звонок.

— Тёть Нин, привет.

— Егорка! Ел?

— Ел, тёть Нин.

— Что ел?

— Щи. Кашу.

— Мало! Ты ж здоровый мужик! Тебе мясо надо! Котлеты! Я тебе напеку и привезу!

— Тёть Нин, не надо. У меня Люда готовит.

— Люда! — тётя Нина фыркнула в трубку. — Люда тебе жена, что ли?! ЖЕНИСЬ, Егорка! Сорок два года!

— Тёть Нин, я в лесу. На ком мне жениться, на ёлке?

— На БАБЕ, Егорка! На БАБЕ! Нормальной, тёплой, с руками! Чтобы щи варила и по ночам не мёрзнуть!

— Тёть Нин, у меня печка. Мне не мёрзнуть.

— Печка!! Ты мне ещё скажи, что с печкой разговариваешь!!

— Нет, тёть Нин. С печкой не разговариваю. С деревьями иногда.

— Господи, Егорка...

— Ладно, тёть Нин. Пока. Завтра позвоню.

— Женись!!

— Пока, тёть Нин.

Я повесил трубку и затянулся. Вишнёвый дым поплыл к потолку кабинета, обогнул топор на стене и ушёл в щель приоткрытого окна. За окном темнело, лес стоял чёрной стеной, и где-то далеко, километров за десять, выла собака. Или волк. На Севере не всегда разберёшь.

Тётя Нина. Единственная родня. Сестра отца, шестьдесят пять лет, Вологда, однушка на Козлёнской. Звоню каждый вечер в восемь. Она каждый вечер говорит «женись». Я каждый вечер говорю «пока». Восемь лет так.

Телефон зазвонил снова. Номер Оксаны, кадровика.

— Егор Павлович, тут... эколог пришла. На вакансию.

Я выпустил дым.

— Какой эколог?

— Женщина. Из Вологды. Морозова, Екатерина Сергеевна. Диплом, стаж, всё при ней. С блокнотом пришла.

Эколог. Женщина. С блокнотом. На мою лесопилку, где за просекой лежат пятьсот кубов, которых нет ни в одном документе.

— Пусть завтра приходит. На делянку. В шесть.

— В шесть УТРА?!

— У нас всё в шесть утра, Оксана. Лес не ждёт.

— Егор Павлович, она с ребёнком...

— В шесть. Ребёнка пусть дома оставит.

Я повесил трубку, и в кабинете стало тихо. Только трубка потрескивала, и за окном скрипели ёлки на ветру.

Эколог. С блокнотом. Которая будет считать мои деревья, сверять мои границы, проверять мои кубы. На моей лесопилке, где всё по документам, кроме тех пятисот кубов, которые ни в каком документе нет и никогда не будет.

Ёлки-палки.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»