ГЛАВА 3. Два

* * *

Отдел уголовного розыска занимал второй этаж кирпичного здания за площадью. Я поднялась по лестнице, держась за перила, и на каждой ступеньке повторяла про себя: порезался, уехал в командировку, не вернулся, волновалась, машину бросила, уехала к матери. Порезался, командировка, не вернулся.

Дверь кабинета открылась раньше, чем я постучала.

— Елена Дмитриевна?

Чистяков стоял в дверях, сухой, подтянутый, с блокнотом в руке. Волосы русые, с сединой, коротко стрижены. Складки у рта глубокие, как у человека, который давно не улыбался и не собирается начинать.

— Проходите. Чай будете?

— Нет. Спасибо.

— Садитесь.

Я села на стул, жёсткий, привинченный к полу. Рюкзак на коленях, руки на рюкзаке. Чистяков сел напротив, за стол, и открыл блокнот. Бумажный, с ручкой. Я подумала: в каком году этот человек живёт?

— Елена Дмитриевна, давайте по порядку. Ваш муж, Дмитрий Валерьевич Горьков, тридцать пять лет. Директор ООО «СтройАльянс». Верно?

— Верно.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Три месяца назад.

— Точнее?

— В ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое. Он уехал. Я легла спать. Утром его не было.

— Куда уехал?

— В командировку. На объект. У него стройка в области.

Чистяков записывал. Быстро, мелко, не поднимая взгляда. Я считала, сколько строк он исписал: семь, восемь, девять. Привычка. Считаю всё.

— Машина. Серебристый «Хёндай Солярис», две тысячи девятнадцатого года. Зарегистрирован на него. На стоянке у вокзала стоит три месяца. Вы в курсе?

— Да. Я её туда поставила.

— Зачем?

— Мне нужно было уехать к маме. На автобусе. Машину оставила на стоянке.

— Почему не у дома?

— Паркинг платный. Стоянка дешевле.

— Стоянка тоже платная. Сорок пять тысяч долга.

— Я знаю. Я заплачу.

Чистяков поднял взгляд и посмотрел на меня. Тихо, без давления, но с таким вниманием, от которого хотелось отодвинуться вместе со стулом.

— В машине кровь, Елена Дмитриевна. На руле. На рычаге. На спинке водительского сиденья.

— Я знаю.

— Знаете. И три месяца молчали.

— Это не моя кровь.

— А чья?

— Дмитрия. Он порезался. Перед отъездом. Стеклом.

— Стеклом.

— Да. Стакан разбил на кухне. Порезал ладонь. Сильно. Я предлагала в травмпункт, он отказался. Потом сел за руль и уехал.

— С порезанной ладонью? На стройку?

— Он упрямый.

Чистяков записал. Перевернул страницу.

— Елена Дмитриевна, а почему в машине ваш паспорт на девичью фамилию?

Вот оно. Я ждала этого вопроса с момента, когда вошла. Готовилась. Репетировала.

— Не успела поменять.

— Паспорт выдан четыре года назад. Замуж вышли три года назад. Три года не находили времени?

Пауза. Я сжала лямку рюкзака и посмотрела на стену за его спиной. Стена бежевая, краска облупилась, на ней плакат с номером горячей линии.

— Откладывала. Не было срочности.

— Не было срочности. А зачем возили его с собой? В машине мужа?

— Лежал в сумке. Всегда лежал.

— Два паспорта в одной сумке, Елена Дмитриевна?

— Я его не меняла. Старый остался в сумке, новый дома. Это не запрещено.

— Не запрещено. Но интересно.

Он смотрел на меня, и я видела, как он складывает в голове: паспорт на девичью, машина с кровью, муж пропал, жена сбежала к матери. Он не верил ни одному моему слову. Но вслух ничего не говорил, давал мне довраться, чтобы потом одним вопросом уронить всю конструкцию.

— Елена Дмитриевна, ваш муж заявлен в розыск. Его работодатель, точнее, партнёр по бизнесу, подал заявление три недели назад. Горьков не выходит на связь, не появляется по месту регистрации, не пользуется банковскими картами. У вас есть предположения, где он может быть?

— Нет.

— Вы пытались с ним связаться?

— Звонила. Номер не отвечает.

— Три месяца не отвечает, и вы не обратились в полицию?

— Мы... Мы в процессе развода. Я думала, он не хочет разговаривать.

— В процессе развода. Заявление подавали?

— Нет. Устно. Между собой.

— Устно.

Чистяков закрыл блокнот. Положил ручку сверху, ровно, параллельно краю стола. Точный, аккуратный жест.

— Елена Дмитриевна, я буду честен. Кровь в машине, пропавший муж, жена с паспортом на девичью фамилию. Картина складывается определённая. Я не говорю, что вы что-то сделали. Я говорю, что мне придётся проверить. Машину мы изымем на экспертизу. Кровь проверим. Если это кровь вашего мужа, а не ваша, это подтвердит вашу версию. Если нет...

— Это его кровь.

— Проверим.

— Когда?

— Когда будет готово. Я вас вызову. Не уезжайте из города.

— Я не собиралась.

— Хорошо. И ещё, Елена Дмитриевна. «СтройАльянс». Вы там работали. Бухгалтером.

Не вопрос. Утверждение. Он знал. Уже знал.

— Да. Уволилась.

— За два дня до исчезновения мужа.

— Совпадение.

— Совпадений в моей работе не бывает. Всего доброго, Елена Дмитриевна. До встречи.

Я встала, взяла рюкзак и вышла. По коридору, мимо дежурной части, мимо стенда с ориентировками, мимо мужика в наручниках на лавке, который проводил меня взглядом и присвистнул.

На улице я остановилась и долго стояла, глядя на площадь. Ноги шли сами, и я не выбирала направление, просто шла, и через двадцать минут поняла, что стою перед серым забором из профнастила и полосатым шлагбаумом.

Стоянка.

Зачем я пришла сюда? Не знаю. Не к кому больше идти.

В будке горел свет. Миха сидел перед монитором, в серой куртке, с кружкой чая. Увидел меня через окно, но не встал, не позвал. Просто ждал.

Я вошла.

— Можно?

Он кивнул на стул тёти Вали. Я села. Стул скрипнул. Маленький, низкий, я утонула в нём, и колени оказались выше стола.

Миха встал, налил чай, поставил передо мной. Белая кружка, без надписи, горячая. Я обхватила её ладонями, и тепло от фаянса пошло по ладоням, по запястьям, вверх по рукам. Первое тепло за весь день.

Мы молчали. Минуту, две, пять. Он смотрел на монитор. Я смотрела на стену.

Тридцать семь рисунков. Кнопки. Ровненько. Дом, солнце, кошка, стоянка, шлагбаум, человечек с ушами. Я считала: тридцать семь рисунков, значит, тридцать семь воскресений, значит, почти десять месяцев. Каждое воскресенье девочка приносит рисунок, и он вешает его на стену сторожевой будки.

— Она каждое воскресенье рисует?

— Каждое.

— Ни одного пропуска?

— Ни одного.

— Это много. Для ребёнка.

— Она старается.

Тишина. Чай обжигал язык, но я пила, потому что тепло было нужнее, чем вкус.

— Я была у Чистякова.

Он не обернулся. Только пальцы на кружке чуть дёрнулись.

— И?

— Он знает про кровь. Знает про паспорт. Знает, что я работала в «СтройАльянсе». Знает, что уволилась за два дня до... до всего.

— Что ты ему наплела?

— Соврала.

— Поверил?

— Нет.

— Ну и?

— И ничего. Вызовет ещё раз. Машину заберут на экспертизу. Кровь проверят.

— Кровь чья?

Пауза. Длинная. Я отпила чай и уставилась на рисунок с кошкой. Кошка была фиолетовая, с зелёными усами.

— Дмитрия.

— Мужа?

— Мужа.

— Как его кровь попала на руль?

Ещё одна пауза. Он не давил. Не торопил. Сидел и ждал, и я понимала, что могу встать и уйти, и он не остановит. Но я осталась. Потому что уходить было некуда.

— Его ударили. Ночью, дома. Двое пришли. Разбили лицо. Он сел за руль и поехал. Кровь капала с лица на руль. Я сидела рядом, пыталась зажать полотенцем.

— Двое?

— Двое. Здоровый и рыжий. На сером «Патриоте».

Миха повернулся ко мне. Впервые за весь разговор.

— «Патриот». Тонированный?

— Да.

— Номер?

— Не запомнила. Ночь, темно, мне было не до номеров.

— Кто они?

— Не знаю. Дмитрий знал. Я нет.

— Почему они его ударили?

— Деньги. Он кому-то должен. Много. Сколько, не говорил. Но я видела его лицо, когда они уехали. Не кровь, не нос, а лицо. Он был... словно ему объявили дату смерти.

Я поставила кружку на стол. Чай кончился. Тепло кончилось.

— На заправке он вышел. «За сигаретами». Пятнадцать минут, двадцать. Я вышла, обошла заправку. Его нет. «Патриот», который стоял рядом, тоже исчез. Он сел к ним и уехал. Без меня.

— К тем, кто его бил?

— Или к тем, кто ждал. Не знаю. Уехал. Бросил. Мне плевать, к кому.

Я вцепилась в пустую кружку так, что побелели костяшки. Не от злости. От того, что если отпущу, руки начнут жить своей жизнью, и я не знаю, что они сделают.

— Я доехала до вокзала. Бросила машину. Уехала к матери. Три месяца. Ты позвонил, я вернулась. Вот и вся история.

— Не вся.

— Вся. Которую я могу рассказать.

Он повернулся к монитору. Пальцы потёрли друг друга, быстро, привычно. Я смотрела на это движение и думала: он считает. Как я. По-другому, но считает.

— Ладно, — и налил мне ещё чай.

Мы сидели и молчали, и это молчание было другое. Не тяжёлое, не враждебное. Тёплое, как кружка в ладонях. Два одиноких человека в будке два на два метра, среди рисунков девятилетней девочки и шестнадцати квадратов на мониторе.

За окном скрипнул шлагбаум. Я машинально глянула на экран. На камере у ворот серый «Патриот». Тонированный. Подъезжает медленно.

Кружка дёрнулась в моих руках, и чай плеснул на стол.

Миха проследил мой взгляд и увидел то же самое.

— Тот?

— Тот.

Из «Патриота» вышли двое. Первый огромный, квадратная голова, шея шире плеч, короткая стрижка. Нос плоский, боксёрский. Второй пониже, рыжий, с веснушками, и в руке шаурма, из которой торчал лист салата.

Они пошли к будке.

Миха встал.

— Сиди. Не выходи. Не высовывайся.

— Миха...

— Сиди.

Он вышел из будки и встал перед дверью, руки за спиной.

Я осталась внутри, за окном с трещиной, и видела всё. Как здоровый подошёл к Михе, нависая над ним на голову. Как рыжий остановился в двух шагах, дожёвывая, и улыбался.

— Слышь, братан, — здоровый. Голос низкий, густой, медленный. — Мне тут машинка одна нужна. Серебристый «Солярис». Место не помню. Но он тут. Ты не покажешь?

— Стоянка платная. Машина по номеру места. Номер есть?

— Нет. Но я найду. Можно проехать?

— Нельзя. Без абонемента нельзя.

— Слушай, ты не борзей, ёб твою мать. Мне НУЖНА машина.

— Тебе нужна машина, иди в автосалон. Здесь стоянка. Стоят. Не продаются.

Рыжий хмыкнул и откусил шаурму. Соус потёк по подбородку, он вытер рукавом и подошёл ближе.

— Братан, мы по-хорошему просим. Реально, по-хорошему. Нам просто глянуть.

— По-хорошему через шлагбаум. С абонементом.

Здоровый шагнул вперёд. Нависал так, что его тень накрыла Миху целиком.

— А по-плохому?

Миха не двинулся. Стоял, смотрел снизу вверх, и его серо-зелёные ровные зрачки не мигали.

— А по-плохому сорок камер. Все пишут. Твоя морда на записи. Твой номер на записи. Хочешь по-плохому?

Здоровый замер. Обернулся, оглядел столбы, забор, углы. Камеры. Чёрные глазки на кронштейнах. Он считал. Я видела, как у него шевелятся губы. Не досчитал, но понял: много.

— Серый, поехали, — рыжий потянул здорового за рукав. — Я доем. Потом вернёмся.

— Ты вечно жрёшь, — здоровый, не оборачиваясь.

— Я растущий организм.

— Ты жирующий организм.

— Обидно, Серый. Реально обидно. Поехали, я тебе тоже возьму. С курицей. Или с говядиной. Тебе с чем?

— Мне с мясом и без тебя. Заебал.

— Без меня — это мечта, а не шаурма.

Они пошли к «Патриоту». Здоровый, Серый, шёл тяжело, оглядываясь на камеры. Рыжий жевал и болтал, и его голос доносился через всю стоянку:

— А ты заметил, стоянщик борзый? Не по понятиям. Мы ж по-хорошему пришли. С уважением. А он нам «абонемент». Какой, блядь, абонемент? Охуеть! Мы что, в фитнес-клуб пришли? «Абонемент»! Ты скажи Артёму Игоревичу, он ему покажет абонемент, сука...

— Заткнись и садись в машину.

— Я не доел!

— В МАШИНЕ ДОЕШЬ!!

«Патриот» завёлся и уехал. Медленно, демонстративно. Номер я не разглядела, но камера у ворот наверняка записала.

Миха вернулся в будку. Сел. Налил себе чай. Руки не тряслись, лицо спокойное, как будто к нему каждый день приходят двухметровые боксёры и требуют машину.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть. Минуту назад перед будкой стояли те двое, которые три месяца назад били моего мужа по лицу, пока кровь не потекла на паркет. Те самые. Здоровый и рыжий. Серый «Патриот».

— Они ищут машину Дмитрия.

Миха отхлебнул чай.

— Кто они?

— Те, которые приходили ночью. Те, которые его били.

— Имена?

— Серый и Рыжий. Клички, наверное. Больше не знаю.

— На кого работают?

— Миха, я...

— На кого?

— Не знаю. Дмитрий не говорил. Я слышала фамилию один раз, по телефону, когда он кричал на кого-то. Краснов. Может, не фамилия. Может, кличка.

Миха поставил кружку.

— Краснов. Артём Игоревич?

— Откуда ты...

— Рыжий. Перед уходом. Назвал «Артём Игоревич». Камера записала.

Я закрыла лицо ладонями. Вот и всё. Они нашли стоянку. Нашли место. Вернутся. С подкреплением, с ломом, с чем угодно. И тогда найдут машину, найдут кровь, найдут меня.

— Миха, мне надо забрать машину. Сегодня. Прямо сейчас. Я уеду, и...

— Куда? С кровью на руле? Без документов? По дорогам, где камеры через каждые пять километров?

— Тогда что?!

— Тихо.

Я замолчала. Он потёр подушечки, быстро, нервно. Потом остановился.

— Они вернутся. Без абонемента.

— Я знаю!

— Но не сегодня. Сегодня они поехали докладывать этому Краснову. Завтра приедет он. Или пришлёт других. Но сегодня, до утра, у нас есть время.

— «У нас»?

— У нас.

Я опустила руки и уставилась на него. Невзрачный мужик в серой куртке, в будке два на два, среди рисунков и камер. Который только что стоял перед двухметровым бывшим боксёром и говорил «абонемент» таким голосом, от которого боксёр попятился.

— Почему ты мне помогаешь?

— Не помогаю. Стоянку охраняю.

— Хуйня. Ты им мог отдать машину и забыть. Почему не отдал?

— Потому что сорок пять тысяч долга. Отдам машину, не получу ни копейки.

— Ты же не из-за денег.

— Из-за денег.

— Врёшь.

— Посмотрим.

Опять это «посмотрим». Я хотела заорать, швырнуть кружку, ударить по столу. Но вместо этого засмеялась. Не от радости, от нервов, от идиотизма ситуации: я сижу в будке со стоянщиком, которого знаю два дня, и он единственный человек между мной и людьми, которые ломают пальцы за восемнадцать миллионов.

— Миха.

— Что?

— Ты нормальный вообще?

— Посмотрим.

— Перестань.

— Ладно.

Пауза. Я смотрела на рисунки Полины. На кошку с зелёными усами. На домик с дымом из трубы. На человечка с ушами.

— Ей девять?

— Девять.

— Она знает, чем ты занимаешься?

— Знает. Папа сторожит машинки. Она так и говорит. «Папа сторожит машинки, а машинки сторожат папу.»

— Умная.

— В мать.

Я допила чай. Поставила кружку. За окном стоянка, фонари, машины. И камеры, сорок штук, чёрные глазки на столбах. Его мир. В который я ввалилась со своей кровью, со своими бандитами, со своим пропавшим мужем.

— Миха. Те двое вернутся. Ты это понимаешь.

— Понимаю.

— И тот, кто за ними, тоже придёт. Краснов. Или кто он. Придёт сюда. К тебе. На твою стоянку. И ему плевать на камеры, на абонементы, на всё.

— Посмотрим.

— ПЕРЕСТАНЬ ГОВОРИТЬ «ПОСМОТРИМ»!!

Я ударила ладонью по столу. Кружка подпрыгнула. Чай, остывший, плеснул на рисунок Полины, тот, с кошкой. Миха подхватил рисунок и аккуратно стряхнул капли. Бережно, двумя пальцами, как хирург.

— Извини, — я забрала руку. — Извини. Я не хотела.

— Ничего. Высохнет.

Он положил рисунок на стол, расправил углы. Кошка с зелёными усами чуть промокла, но цела.

— Миха. Я тебя впутала во всё это. Тебя и твою дочь. Если они узнают, что ты мне помогаешь...

— Не помогаю.

— ...что ты мне НЕ помогаешь, но стоишь между мной и ними, с камерами и абонементами. Если они это поймут, они придут не к машине. К тебе.

— Знаю.

— И что ты будешь делать?

Пауза. Он положил рисунок на стену, приколол кнопкой. Посмотрел на него, потом на меня.

— Камеры покажут.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. И впервые за три месяца выдала правду, всю, до конца, не выбирая слова, не считая, сколько можно отдать.

— Те, от кого он бежал. И от кого бежала я.