ПРОЛОГ. Место №87

* * *

Тётя Валя оставила пирожки на столе, накрытые полотенцем, и записку: «Миша, с капустой, ешь пока тёплые». Пирожки давно остыли. Записку я прочитал три раза, потому что больше читать было нечего, а до конца смены оставалось четыре часа.

Три ночи. Стоянка пустая. На мониторе шестнадцать квадратов, и в каждом ничего не происходит. Фонарь над третьим рядом мигает, и тень от шлагбаума дёргается по асфальту.

Я налил чай, сел, отхлебнул. Тридцать семь рисунков Полины на стене, кнопками, в ряд. На последнем стоянка, шлагбаум и человечек в будке. Это я. Руки палочками, голова кружочком, и почему-то с ушами, как у зайца. Полине девять, и она считает, что у меня торчат уши.

Телефон зазвонил.

— Миш, ты не спишь?

Тётя Валя. Полпервого ночи, а она звонит.

— Не сплю. На смене.

— Я тебе пирожки оставила, видел?

— Видел. Спасибо.

— С капустой. Ты вчера на картошку жаловался, мол, тесто толстое. Я обиделась. Потом подумала и тоньше раскатала. Но ты не сравнивай, ты просто ешь.

— Тётя Валя, полпервого ночи.

— Я знаю! Я не спала и подумала: а вдруг ты их не нашёл? Они под полотенцем, голубым, с петухами.

— Нашёл.

— Точно?

— Под полотенцем. С петухами. Ем.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи, Миша. И скажи Полине, что в воскресенье пирог будет. С вишней.

Положила трубку. Я откусил пирожок и пошёл на обход.

Привычка: перед закрытием пройти все три ряда, проверить замки на воротах. Не потому что боюсь. Потому что так надо. Стоянка, сто мест, у вокзала, и тут всякое бывало: бомжи ночевали под машинами, пацаны колёса скручивали, один раз мужик в багажнике жил три дня, пока я не учуял.

Первый ряд чистый. Второй чистый. Третий ряд, и я остановился у места восемьдесят семь.

Серебристый «Солярис», две тысячи девятнадцатого года. Стоял три месяца. Номер владельца я набирал дважды: на тридцатый день и на шестидесятый. Гудки, молчание. Никто.

Девяносто дней по договору. Имею право вскрыть, описать, передать на штрафстоянку или продать за долг. Сорок пять тысяч набежало.

Я присел, достал из кармана тонкую отвёртку и вставил в щель между уплотнителем и стеклом. Пять секунд. Щелчок.

На зоне учат всякому. Я не угонщик и никогда им не был, но два года общего режима дают навыки, которые потом некуда деть. Открывать замки, например. Или молчать, когда хочется орать.

Из салона потянуло затхлостью, пылью и чем-то ещё, чего я не сразу разобрал. Металлическим, глухим, старым.

На водительском сиденье лежала женская сумка. Маленькая, чёрная. Я взял, открыл. Паспорт: Соколова Елена Дмитриевна, фотография, тёмные волосы, взгляд в камеру без улыбки. Помада. Связка ключей. Тысяча рублей, скомканная в комок.

Положил сумку на пассажирское и перевёл взгляд на руль.

Тёмные пятна. Бурые. По всей верхней дуге, густо, и вниз, на рычаг коробки, капли, засохшие, и на спинке сиденья мазок, размазанный, длинный, как если кто-то откинулся назад всем весом.

Я потрогал пальцем. Сухое. Старое. Три месяца старое.

Кровь.

Пальцы замерли. Я стоял, согнувшись над открытой дверью, и разглядывал бурые разводы на рычаге и рулевой колонке. Много. Не порез, не ссадина. Кто-то сидел за этим рулём и хорошо кровил.

Закрыл дверь. Вернулся в будку. Сел. Чайник ещё был тёплый, но я не наливал, сидел с телефоном и потирал пальцы правой руки, большой по подушечкам остальных, быстро, привычно. С зоны привычка. Когда думаю, пальцы двигаются. Когда решу, остановятся.

Набрал знакомого. Не мент, просто человек с доступом к базе. Продиктовал фамилию из паспорта, дату рождения.

— Миха, три ночи, ты ебанулся?

— Мне номер нужен. Один.

— Ты знаешь, сколько это стоит?

— Знаю. Пирожками отдам.

— Какими, блядь, пирожками?

— С капустой. Тесто тонкое.

Пауза. Сопение в трубке.

— Скидывай данные.

Через десять минут мне пришёл номер. Я уставился на цифры и потёр пальцы. Быстро, нервно, большой по указательному и среднему.

Правильно будет позвонить ментам. Набрать сто двенадцать, через час приедут, опечатают, увезут. Протокол, понятые, допросы. Три дня потеряю, но зато чисто. Не моё дело.

Набрал не ментов.

Гудок. Второй. Третий. На четвёртом трубку взяли, и на том конце молчали, и я слышал дыхание, частое, мелкое, как у человека, который не ждал этого звонка и теперь решает, бросить трубку или нет.

— Алло?

Голос женский, тихий, настороженный.

— Елена Дмитриевна?

Пауза. Секунд десять.

— Кто это?

— Стоянка у вокзала. У меня тут ваша машина стоит три месяца. Серебристый «Солярис», место восемьдесят семь.

Я услышал, как она села или привалилась к чему-то, потому что голос стал глуше, ниже.

— Не трогайте машину.

— Поздно.

— Что значит поздно?!

— Вскрыл. По договору имею право, девяносто дней прошло.

— Вы не имеете пра...

— Имею. Договор. Подпись. Печать.

Пауза. Дыхание на том конце частило, и между вдохами я слышал что-то ещё. Не плач. Что-то зажатое, стиснутое, как будто она прижимала кулак ко рту.

— Пожалуйста. Я заплачу за стоянку. Всё заплачу. Только не трогайте больше ничего.

— Красавица, тут кровь на руле. На рычаге. На спинке. Менты вызывать или поговорим?

Долгая пауза. Я считал про себя, дошёл до двадцати.

— Кровь не моя.

— Не спрашивал.

— И не спросите?

— Не моё дело.

— Тогда зачем звоните?

Хороший вопрос. Я потёр пальцы и промолчал.

— Алло? — она подождала. — Вы тут?

— Тут. Приезжай, поговорим. Не по телефону.

— Когда?

— Два дня. Через два дня вызываю ментов.

— Мне... мне нужно доехать. Я не в городе.

— Откуда?

— Не ваше дело.

— Кровь на руле в машине на моей стоянке. Моё дело.

— Она не ваша!

— Она три месяца моя. По закону. Сорок пять тысяч долга, и кровь на руле, и паспорт на девичью фамилию в сумочке. Не моя, говоришь?

Пауза. Я слышал, как она дышит, и дыхание менялось, выравнивалось, как будто она взяла себя за горло и заставила успокоиться.

— Я приеду.

— Жду.

— Только... пожалуйста. Не звоните никуда. Пока я не приеду.

Это «пожалуйста» было другое. Не вежливое, не привычное. Тихое, без давления. Как будто она выложила на стол последнее, что у неё осталось. И от этого слова у меня пальцы остановились. Замерли на полудвижении, и я секунду сидел, не понимая, почему.

— Два дня, — и положил трубку.

Закрыл машину. Вернулся в будку, сел на стул и уставился на монитор.

Камера номер двенадцать: место восемьдесят семь, серебристый «Солярис», пыль на крыше, листья на лобовом. На экране не видно того, что внутри. Просто машина, одна из ста.

Не моё дело. Не моя кровь. Не моя баба.

Телефон на столе, экран погас. Я разблокировал, нашёл её номер и стёр. Потом записал снова. Потом стёр.

На третий раз оставил.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»