ГЛАВА 1. Девяносто дней

* * *

Автобус дёрнулся на повороте, и я ударилась виском о стекло. Четыре часа тряски по областной трассе, и каждая яма отдавала в позвоночник.

Женщина рядом спала, уронив голову на мою сумку.

— Девушка, следующая остановка автовокзал?

Это водитель, в зеркало.

— Да, — я кивнула, хотя он не видел.

— Ну так готовьтесь. Пять минут.

Пять минут. Три месяца я прожила у матери, в её однокомнатной квартире с геранью на подоконнике и вязаными салфетками на каждой горизонтальной поверхности. Мать не спрашивала. Мать знала, что Дмитрий бил, это она знала давно, с первого перелома, когда я приехала с загипсованным запястьем.

— Мам, я уеду завтра.

— Куда?

— В город. Надо разобраться с одним делом.

Мать стояла в дверях кухни и вытирала руки полотенцем. Долго вытирала, хотя руки давно были сухие.

— Он звонил?

— Нет. Не он.

— А кто?

— Мам. Не спрашивай.

— Лена, если это опять из-за него...

— Не из-за него. Из-за машины.

— Из-за машины, — она повторила, и я услышала, как за этими словами прячется всё, что она хотела выложить и промолчала: «Ты врёшь, Лена. Ты всегда врёшь, когда речь о нём. Три года врала. Сейчас врёшь.»

— Мам. Всё будет нормально.

— У тебя всегда «всё нормально». И запястье «нормально», и синяк на ребре «нормально».

Я застегнула чемодан и поцеловала её в щёку. Она пахла стиральным порошком и тестом. Мать всегда чем-то пахла, уютным и домашним, и каждый раз, уезжая, я запоминала этот запах и держала в голове, как фотографию.

Автобус затормозил. Я подхватила рюкзак и вышла.

Город встретил ветром, который забирался под пуховик. Я перешла площадь, свернула к вокзалу и через пятнадцать минут увидела серый забор из профнастила, полосатый шлагбаум и будку у ворот.

Шлагбаум скрипнул, пропуская машину, и опустился. Я остановилась и заставила себя вдохнуть. Потом второй раз. Потом пошла к будке.

В будке, за пластиковым окном с трещиной, сидел мужик. Серая куртка, тёмные волосы с ранней сединой на висках, лицо вытянутое, худое. Невзрачный. Из тех, кого не запомнишь в очереди.

Я открыла дверь будки. Он не встал.

— Я за машиной. Место восемьдесят семь.

Он помолчал, разглядывая меня, и кивнул на стул у стены, маленький, скрипучий.

— Садись.

— Я не сидеть пришла.

— Три месяца. Долг сорок пять тысяч.

— Я заплачу.

— Когда?

— Скоро.

— Скоро это не число.

— Через неделю.

— Всю сумму?

— Часть. Десять сейчас. Остальное через неделю.

Он потёр пальцы правой руки, большим по остальным, быстрым привычным движением. Я заметила и запомнила.

— Десять не покрывает даже месяц. Машина стоит, пока долг не закрыт.

— Тогда мне нужна хотя бы сумка. Из машины. Чёрная, маленькая.

Он полез в ящик стола, достал мою сумку и положил передо мной. Я схватила, открыла, и пальцы нашли паспорт раньше, чем голова успела подумать.

Соколова Елена Дмитриевна.

Девичья фамилия. Паспорт, который я хранила как запасной аэродром. На случай, если придётся бежать от Дмитрия и стать невидимой.

Этот мужик вскрыл машину. Открыл сумку. Видел паспорт. Нашёл мой номер через базу. Позвонил.

Я подняла на него взгляд.

— Вы видели...

— Видел.

Пауза. Он смотрел на меня ровно, без любопытства, без жалости.

— И?

— И ничего. Пока.

— Кровь не моя.

— Не спрашивал.

— И не спросите?

— Не моё дело.

Я стояла с сумкой в руках и не понимала, что делать. Он не давил. Не угрожал. Сидел в своей будке, пил чай из белой кружки без надписи и ждал.

— Сколько у меня времени? На долг.

— Неделя. Не закроешь, передаю на штрафстоянку.

— А менты?

— Менты это отдельный разговор. Пока не звонил.

— Вы обещали не звонить.

— Я обещал подождать. Ты приехала. Посмотрим.

«Посмотрим». Это слово прозвучало так, что оно могло значить «да», «нет» и «иди на хуй» одновременно.

— Как вас зовут?

— Миха. Просто Миха.

— Просто Миха, а фамилия?

— На квитанции будет.

— А без квитанции нельзя?

— Колесников. Михаил Сергеевич. Достаточно?

— Достаточно.

Я убрала сумку в рюкзак. За его спиной, на стене будки, кнопками были приколоты рисунки. Детские, цветные, на тетрадных листах. Я насчитала тридцать семь. Тридцать семь рисунков на стене сторожевой будки.

— Это кто рисует?

— Дочь.

— Сколько ей?

— Девять.

— А это она вас нарисовала? С ушами?

Он посмотрел на рисунок, потом на меня.

— С ушами.

— Похоже.

Он не улыбнулся. Но морщина между бровей стала чуть мягче, и я подумала: ладно, этот мужик не робот. Где-то внутри, за серой курткой и серыми стенами, что-то живое.

— Можно заглянуть в машину? На минуту?

Он допил чай, поставил кружку и встал. Молча пошёл к третьему ряду. Я за ним.

Серебристый «Солярис» стоял в углу, покрытый пылью и сухими листьями. Миха открыл дверь тонкой отвёрткой, щелчок, и отошёл.

Я заглянула внутрь и увидела руль.

Бурые пятна. Размазанные по дуге, засохшие, потрескавшиеся. На рычаге коробки. На спинке сиденья. Кровь Дмитрия, которая капала с его разбитого лица, пока он гнал машину по ночному городу, а я сидела рядом и прижимала к его носу полотенце.

Три месяца назад.

Я стояла и смотрела на бурые разводы, и в голове защёлкал счётчик: активы, пассивы, сальдо. Привычка бухгалтера.

Активы: здоровье, свобода, паспорт на девичью, десять тысяч.

Пассивы: долг мужа, менты, люди Краснова, кровь в машине, стоянщик.

Сальдо отрицательное.

— Насмотрелась?

Я закрыла дверь.

— Насмотрелась.

Мы пошли обратно. Миха шёл впереди, руки за спиной, тихо. Не шёл, а перемещался, без звука, без лишних движений.

У будки он остановился.

— Неделя. Сорок пять. Или штрафстоянка.

— А менты?

— Посмотрим.

— Ты всегда так отвечаешь? «Посмотрим»?

— Всегда.

— И это значит что?

— Это значит «посмотрим».

Я хотела сказать что-нибудь ещё, но не нашла слов. Он стоял передо мной, невзрачный мужик в серой куртке, и мне хотелось одновременно ударить его и попросить о помощи. Ударить, потому что он видел кровь и молчал, и это молчание висело между нами, тяжёлое. Попросить о помощи, потому что просить больше было некого.

Я не сделала ни того, ни другого. Развернулась и пошла к выходу.

— Эй.

Я обернулась. Он стоял у будки, серый на сером фоне.

— Если кто-нибудь спросит про машину, ты ко мне не приходила.

— Почему?

— Потому что так лучше. Для обоих.

— С чего ты решил, что кто-нибудь спросит?

— С того, что кровь на руле не от пореза бумагой.

Я повернулась и ушла. Шлагбаум скрипнул за спиной.

Квартиру я сняла три дня назад, через объявление в газете, без договора, за наличные. Однокомнатная, спальный район, первый этаж. Обои в цветочек, линолеум, люстра с одним перегоревшим плафоном.

Хозяйка документы не потребовала.

— Тихая будете?

— Тихая.

— Мужиков водить?

— Нет.

— Ну и хорошо. Музыку после десяти не включайте. У соседки сверху нервы.

— Не включу.

— А вы откуда? Не местная?

— Местная. Просто... переезд.

— Развод?

— Что-то вроде.

Хозяйка кивнула, как будто «что-то вроде развода» было достаточным объяснением для всего.

В квартире я села на кровать и вытряхнула сумку. Паспорт. Помада розовая, дурацкая, не моя, от паники схватила первую. Ключи от старой квартиры, куда вернуться нельзя. Тысяча рублей, скомканная.

Паспорт я открыла и долго смотрела на фотографию. Четыре года назад. До Дмитрия. У той Лены были другие скулы и под теми фотографическими глазками не было теней.

Другая я.

Ключи. Вернуться не могу. Там, может, ждут те двое. Или другие. Или никто, но проверять я не буду.

Тысяча рублей. На три дня, если не есть по-человечески.

Я убрала всё обратно, кроме паспорта. Его я засунула во внутренний карман куртки, ближе к телу. Лена Соколова, не Лена Горькова. Женщина без мужа, без долгов, без крови на руле.

Надо найти работу. Бухгалтер, расчёт зарплат, закрытие кварталов. Семь лет опыта, два из которых я закрывала документы, которые нельзя показывать никому.

Достала телефон, открыла сайт с вакансиями. Пальцы не слушались. Три раза набрала пароль неправильно, пока не поняла, что вбиваю старый, который знал Дмитрий.

Блядь. Соберись, Горькова.

Новый аккаунт. Новый пароль.

Залезла на сайт, нашла три вакансии. Бухгалтер в торговую компанию, бухгалтер на склад, помощник бухгалтера в стоматологию. Стоматология платила меньше всех, но зато не требовала рекомендаций с прошлого места. С прошлого места мне рекомендации не дадут, потому что прошлое место ликвидировано, а директор в розыске.

Замечательная карьера, Лена. Просто блеск.

Я набрала номер стоматологии. Гудки. Взяли.

— Клиника «Здоровая улыбка», чем могу помочь?

— Здравствуйте. Я по вакансии бухгалтера. Можно узнать подробности?

— А опыт есть?

— Семь лет.

— Ого. А чего к нам? У нас маленькая клиника, зарплата не ахти.

— Меня устроит.

— Ну приходите завтра к двенадцати. С документами. Паспорт, трудовая, ИНН.

— Трудовая... я могу принести позже?

— Без трудовой не оформим. Извините.

Повесила трубку. Трудовая книжка лежала в сейфе Дмитрия, в его кабинете, в его офисе, которого больше нет. Ещё одна дверь закрылась.

Я отложила телефон и пошла на кухню. Открыла холодильник. Пустой. На полке стоял пакет молока, оставленный хозяйкой, с истекшим сроком годности. Я понюхала, вылила в раковину и долго смотрела, как белая жидкость закручивается в воронку и уходит в трубу.

Надо купить еды. Надо найти работу. Надо заплатить за стоянку. Надо разобраться с ментами. Надо понять, где Дмитрий. Надо не сдохнуть.

Список длинный. Денег мало. Времени ещё меньше.

Я вернулась в комнату и села на кровать. За окном темнело, и фонарь во дворе загорелся, тусклый, жёлтый, и в его свете двор выглядел как декорация к плохому фильму: детская площадка с погнутыми качелями, лавочка, на которой сидел кто-то в куртке с капюшоном, мусорные баки.

Я смотрела на человека на лавочке и считала: он сидит неподвижно, уже три минуты, и не курит, и не разговаривает по телефону, и не ждёт собаку. Просто сидит и смотрит на мой подъезд.

Или не на мой. Или это просто мужик, который присел отдохнуть. Или пьяный. Или ждёт кого-то.

Или нет.

Я задёрнула штору и отошла от окна. Достала из рюкзака складной нож, раскрыла, закрыла, положила под подушку. Привычка, которую я завела два года назад, после первого раза, когда Дмитрий ударил и я поняла, что нужен план. Нож не план. Нож это иллюзия контроля. Но иллюзия лучше, чем ничего.

Легла. Закрыла лицо руками. Вспоминала ту ночь.

Двое вошли без стука. Дмитрий открыл сам, потому что они позвонили и назвались именем, которое он знал. Я была в спальне, слышала через стену. Удар. Второй. Звук, с которым тело падает на паркет. Потом голос, спокойный, как у стоянщика: «Три дня, Дмитрий Валерьевич. Восемнадцать миллионов. Или закопаем.»

Они ушли. Дмитрий лежал на кухне, лицом в пол, и кровь из разбитого носа растекалась по плитке. Я принесла полотенце. Он схватил ключи от машины и побежал к двери, зажимая нос, и кровь капала на пол, на ботинки, на дверную ручку.

— Дима, подожди...

— Садись в машину. БЫСТРО.

— Куда?

— САДИСЬ!!

Я села. Он гнал по ночному городу, одной рукой на руле, другой прижимая полотенце к лицу, и кровь всё равно капала, на руль, на рычаг, на штаны. Мне тоже на руки, когда я пыталась перехватить полотенце.

На заправке он остановился. «Подожди. Я за сигаретами.» Вышел. И не вернулся. Через пятнадцать минут я обошла заправку. Пусто. Серый «Патриот» тоже исчез.

Бросил. С его кровью на моих руках. Ночью. На трассе.

Я доехала до города. До вокзала. Бросила машину на стоянке, потому что от запаха крови в салоне меня мутило, и руки соскальзывали с руля. Уехала к матери.

Три месяца считала, что обойдётся.

Стук в дверь. Я подпрыгнула и уронила телефон.

— Милочка! Это Тамара Петровна, соседка! Вы тут живёте?

Я прижала ладонь к груди и сосчитала до пяти.

— Да!

— У нас батарея потекла! Вода к вам не идёт?

— Нет! Всё сухо!

— А то у Савельевых на третьем весь пол залило! Если польёт, мне стучите!

Шаги по коридору. Я подобрала телефон и села обратно.

Соберись. Соберись, Лена. Считай.

Первая графа: стоянщик. Миха. Видел кровь. Видел паспорт. Знает мой номер. Молчит. Почему молчит? Вариант один: плевать. Вариант два: ждёт, пока расскажу. Вариант три: ждёт, пока заплачу.

Вторая графа: менты. Если стоянщик не позвонил, значит, пока не знают. Но если кто-то видел, как он вскрывал, и стукнул...

Третья графа: люди Краснова. Серый «Патриот», который ждал на заправке. Им нужен Дмитрий, не я. Но через машину выйдут на стоянку. Через стоянку на меня.

Четвёртая графа: Дмитрий. Где? Живой? Три месяца молчит. Потому что ему плевать. Потому что я для него вещь. Мебель. Стул, на котором сидел три года, а потом встал и ушёл.

Сука.

Я легла и закрыла лицо руками. Вспоминала ту ночь. Заправка. Он вышел. Я ждала. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Вышла, обошла заправку. Пусто. Серый «Патриот», стоявший через два места, тоже исчез.

Он уехал. Без меня. Без слов. Бросил с его кровью на моих руках. Ночью, на заправке, посреди трассы.

Я доехала до города. До вокзала. Бросила машину на стоянке. Уехала к матери. Три месяца считала, что обойдётся.

Не обошлось.

Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Городской.

Я села на кровати и взяла трубку.

— Елена Дмитриевна?

Голос мужской. Спокойный. Быстрый. Деловой.

— Да.

— Майор Чистяков, уголовный розыск. Мне нужно с вами поговорить.

Пауза. Обои в цветочек. Розочки. Мелкие, одинаковые, ряд за рядом. Я считала: семь в ряду, шесть рядов, сорок две.

— О чём?

— О вашем муже. Дмитрии Валерьевиче Горькове. Вы знаете, где он?

— Нет.

— Елена Дмитриевна, мне бы хотелось обсудить это лично. Вы в городе?

— Да. В городе.

— Завтра, десять утра, отдел уголовного розыска. Знаете, где находится?

— Знаю.

— Жду вас. Всего доброго.

Положил трубку. Вежливо, коротко. И от этой вежливости меня прошиб такой холод, что я натянула одеяло до подбородка и лежала, пока за окном не стемнело.

Стоянщик. Кровь. Менты.

Графа пятая: пиздец.