ГЛАВА 2. Камеры

* * *

Тётя Валя пришла на смену в восемь утра и с порога начала:

— Миша, а та девушка, что приходила вчера, красивая. Бледная только. Ты бы ей чаю предложил, а не допрос устраивал.

Я переключил камеру на третий ряд и не обернулся.

— Не устраивал.

— А надо бы. У неё взгляд, как у кошки, которую пнули. Ты таких подбираешь.

— Я кошек не подбираю.

— А Полина говорит, подбираешь. Шесть штук в подъезде кормишь.

— Три.

— Полина говорит, шесть.

— Полина преувеличивает.

Тётя Валя поставила на стол пакет, и оттуда потянуло тёплым тестом. Пирожки. С капустой. Каждый день, уже второй год.

— Миша, ты рисунки считал? Я вчера посмотрела, тридцать семь. Тридцать семь воскресений. Это почти десять месяцев. И ни одного пропуска. Полина в тебя, упрямая.

— В мать.

— В тебя. Ирка мягкая, а ты как гвоздь. Вбили и стоишь. Ладно, я на кассу. Пирожки ешь, пока горячие, а то опять остынут.

Она ушла, маленькая, круглая, в пуховом платке, и я остался один с монитором и пирожками. Откусил. Тесто и правда тоньше, чем вчера. Надо будет сказать.

Я перемотал записи.

Три месяца назад. Ночь. Камера номер двенадцать, третий ряд. Время: два сорок семь. На экране серебристый «Солярис» заезжает на стоянку. Медленно, неуверенно, словно водитель не видит разметку. Останавливается на месте восемьдесят семь.

Дверь открывается. Выходит женщина. Камера ночная, чёрно-белая, лицо нечёткое, но видно: торопится. Закрывает дверь. Стоит секунду. Потом делает движение, которое я просмотрел трижды и каждый раз замедлял.

Она вытирает руки о джинсы.

Обеими ладонями, сверху вниз, по бёдрам, быстро, стряхивая что-то невидимое. Ладони на экране тёмные. Контраст отчётливый, даже на ночной камере. Кровь. На руках. Вытерла о штаны и пошла к выходу. Быстро, не оглядываясь. В сторону вокзала.

Я поставил на паузу. Застывший кадр на экране: женщина, спина, тёмная куртка, рюкзак. Идёт к выходу. На джинсах, на бёдрах, где она только что вытирала руки, тёмные полосы. Кровь.

Перемотал. Прогнал снова. И ещё раз. Замедлил момент, когда она выходит из машины. Руки на двери. На руле, который она только что отпустила, тёмные пятна. Те самые, бурые, которые я вчера проверял на ощупь.

Она ехала. Не кто-то другой. Она сидела за рулём, и кровь была на руле, когда она рулила, и на её руках, когда она вышла.

Кровь не её. Она сама это повторила дважды. Но она ехала с чужой кровью на руках и не вызвала ментов, не поехала в больницу, не позвонила никому. Приехала на вокзал. Бросила машину. Уехала.

Это не «порезался муж». Это что-то другое.

Я закрыл запись и потёр пальцы. Быстро, нервно. Потом остановился.

Не моё дело.

Телефон на столе. Я взял, открыл её номер. Закрыл. Открыл. Закрыл.

Не моё дело. Какого хуя я вообще лезу.

Пошёл к кассе. Тётя Валя сидела на своём стульчике, в платке, с термосом, и читала газету.

— Тётя Валя.

— А?

— Три месяца назад. Ночью. Вы не видели, кто ставил машину на восемьдесят седьмое?

— Три месяца? Миша, я вчерашний обед не помню, а ты про три месяца. Нет, не видела. Я ночью сплю, как нормальные люди. А что?

— Ничего.

— «Ничего» у тебя всегда значит «что-то». Ты как Полинка: «Пап, ничего не случилось», а у самой портфель порван и коленка расцарапана. Что случилось, Миша?

— Машина. Стоит три месяца. Хозяин не забирает.

— И что? Бывает. Помнишь, Митрич с пятого ряда свою «Ниву» два года не забирал? Потом оказалось, помер.

— Там кровь в машине.

Тётя Валя опустила газету. Поверх очков, снизу вверх, оценивающе.

— Кровь?

— На руле. На рычаге. Много.

— Ты ментов вызвал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что хозяйка приходила. Вчера. Та девушка, которую вы видели.

— Бледная?

— Бледная.

— И что?

— Попросила не трогать.

Тётя Валя сложила газету, аккуратно, по сгибу, и положила на колени.

— Миша. Ты же не дурак. Кровь в машине, баба с такими глазами, и ты «не трогать»? Ты вызови ментов и забудь. Не твоё дело.

— Знаю.

— Знаешь и сидишь.

— Сижу.

— Из-за неё?

— Из-за машины. Сорок пять тысяч долга. Ментам отдам, не получу ни копейки.

— Вот ты жмот, Миша.

— Практичный.

— Жмот. Ладно, иди. Я тут посижу. Петров со второго ряда обещал к обеду заехать, надо ему напомнить, что у него абонемент просрочен. И жена его новая мне не нравится. Слишком молодая. У неё юбка короче моего терпения.

Я вернулся в будку. Сел. Монитор. Шестнадцать квадратов. Жизнь.

В двенадцать пришёл Чистяков.

Я увидел его на камере раньше, чем он подошёл к будке: среднего роста, подтянутый, быстрая походка, короткая стрижка с сединой. Гражданская одежда, но идёт как мент. У ментов походка другая, я с зоны научился различать. Они ходят, как будто земля им должна.

Он постучал в дверь будки.

— Михаил Сергеевич?

Я открыл. Он стоял на пороге, руки в карманах куртки, и смотрел на меня внимательно, спокойно, без спешки. Лицо острое, сухое, с глубокими складками у рта. Серые холодные зрачки. Не злые. Холодные. Разница.

— Чистяков. Майор. Уголовный розыск. Можно войти?

— Стоянка платная. Вход свободный.

Он зашёл. Будка два на два, и с ним стало тесно. Он осмотрелся: стол, стул, монитор, чайник, кружка, тридцать семь рисунков Полины на стене.

— Уютно. Дочь рисует?

— Дочь.

— Талантливая. Это вы? С ушами?

— С ушами.

— Похоже.

Он сел на стул тёти Вали, не спрашивая, и достал блокнот. Не телефон, а блокнот. Бумажный. С ручкой. Старая школа.

— Михаил Сергеевич, мне сообщили, что у вас на стоянке автомобиль стоит три месяца. Хозяин не объявляется. Серебристый «Хёндай Солярис», двухтысячный... нет, две тысячи девятнадцатого. Верно?

— Верно.

— Можно взглянуть?

— Можно.

Мы пошли к третьему ряду. Я шёл и считал: что он знает? Кто-то сообщил. Кто? Я не сообщал. Лена не сообщала. Тётя Валя? Нет, она только что узнала. Значит, кто-то видел, как я вскрывал машину позавчера ночью. Кто-то со стороны. Кто-то через забор, или с вокзала, или случайный прохожий.

Сорок камер, а я не проверил, кто стоял за забором, когда я ковырялся отвёрткой. Блядь. Мудак. Расслабился.

Чистяков подошёл к «Солярису» и обошёл вокруг. Медленно. Внимательно. Присел у шин. Выпрямился, оглядел лобовое. Листья, пыль, грязь. Три месяца без движения.

— Откройте, пожалуйста.

Я открыл. Отвёрткой, при нём. Взгляд на отвёртку, на меня, но промолчал. Запомнил.

Заглянул в салон. Увидел руль. Пятна. Наклонился ближе. Потом рычаг. Потом спинку сиденья.

Не удивился. Значит, знал.

— Кровь. Интересно. Давно?

— Три месяца, судя по состоянию.

— Вы трогали?

— Проверил. Сухая.

— Что ещё в машине?

— Женская сумка. Была. Хозяйка забрала.

Чистяков выпрямился. Тот самый взгляд, который я знаю с зоны: мент смотрит и ждёт. Не давит. Просто ждёт, пока ты сам скажешь лишнее.

— Хозяйка. Горькова?

— Нет. Соколова. Так в паспорте.

— В паспорте, который был в сумке?

— Да.

— Елена Дмитриевна?

— Да.

— Вы ей звонили?

— Звонил. Приходила. Забрала сумку.

— И всё?

— И всё.

— А про кровь вы ей что-нибудь говорили?

Пауза. Два варианта: соврать, что не говорил, и он проверит. Или сказать правду, и тогда он спросит, почему не позвонил ментам сразу.

— Упомянул. Она объяснила, что кровь не её. Муж порезался.

— Порезался.

— Так она объяснила.

— И вы поверили?

— Не моё дело верить или не верить. Моё дело, стоянка.

Чистяков убрал блокнот. Оглядел камеры. На столбах, на заборе, над воротами.

— Сколько камер?

— Сорок.

— Все пишут?

— Все. Круглосуточно. Хранение тридцать дней.

— Запись за ту ночь есть? Когда она машину поставила?

И вот тут я стоял и понимал, что сейчас всё решится. Запись за ту ночь. Камера номер двенадцать. Женщина выходит из машины, вытирает кровь с рук о джинсы, уходит.

Если я покажу, Чистяков увидит кровь на руках. Возбудит дело. Найдёт Лену. Допросит. Она расскажет или не расскажет, но запись будет уликой. Против неё.

Если не покажу, он спросит, почему нет записи. Тридцать дней хранения. Девяносто дней прошло. Запись перезаписалась. Три раза. Автоматически. Нет записи. Законно.

— Три месяца назад? Нет. Хранение тридцать дней. Перезаписалось давно.

Чистяков кивнул. Не поверил и не не поверил. Просто кивнул и убрал эту информацию в голову, как в папку.

— А за последние дни? Когда она приходила?

— Есть. Вчера, дневная запись. Пришла, забрала сумку, ушла.

— Покажете?

— Покажу. Когда будет запрос.

— Запрос.

— Официальный. С бумагой. С печатью.

Чистяков уставился на меня. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо, Михаил Сергеевич. Бумага будет. С печатью.

Он пошёл к выходу. У ворот остановился и обернулся.

— Вы на зоне были. Два года. Соучастие в угоне.

Не вопрос. Утверждение.

— Судимость погашена.

— Знаю. Просто имейте в виду: я проверяю всех. И стоянщиков тоже.

Ушёл. Я стоял у будки и смотрел, как он идёт к своей машине. Быстрая походка, прямая спина. Мент. Настоящий, из тех, которые не забывают.

Вернулся в будку. Сел. Я сидел и тёр костяшки так, что они заныли.

Тётя Валя заглянула в окно.

— Миша, к тебе мужик приходил. В куртке. С блокнотом. Мент?

— Мент.

— Из-за машины?

— Из-за машины.

— Ну вот. Я тебе говорила. А ты «практичный». Теперь будут ходить, таскать, допрашивать. Говорила ведь!

— Говорила.

— И что теперь?

— Посмотрим.

— А Полину ты предупредил? Мало ли. Менты начнут копать, придут и к тебе домой, и к Ирке, и к ребёнку вопросы потащат. Ты об этом подумал?

Полина. Дочь. Воскресенье. Рисунки. Тётя Валя ткнула в самое больное, как всегда, между пирожками и сплетнями, между «Петров со второго ряда» и «юбка короче моего терпения». Ткнула и попала.

— Опять «посмотрим»! У тебя других слов нет?!

— Есть. Пирожки вкусные. Тесто правильное.

Она замолчала. Потом хмыкнула, и я услышал, как она бормочет, уходя: «Вот же упрямый. Как гвоздь. Вбили и стоит.»

Один. Будка. Монитор.

Я открыл архив записей. Нашёл ту ночь, три месяца назад. Камера двенадцать. Ту самую запись, которую смотрел утром. Женщина выходит из машины. Вытирает руки. Уходит.

Я соврал Чистякову. Хранение тридцать дней, но я эту запись скопировал на флешку. Месяц назад. Когда понял, что хозяин не объявится. Привычка, ещё с зоны: если что-то может пригодиться, сохрани. Не для шантажа. Для страховки.

Запись существовала. На флешке. В кармане куртки. И Чистяков о ней не знал.

Я достал флешку, покрутил в руке. Маленькая, чёрная, без надписи. На ней три файла: запись с камеры двенадцать за ту ночь, запись с камеры у ворот за ту же ночь, и копия журнала въезда-выезда.

Три файла. Которые могут посадить или спасти.

Я вставил флешку в ноутбук и открыл запись с камеры у ворот. Ту, которую ещё не смотрел. «Солярис» заезжает: два сорок семь. Номер виден, чёткий. «Солярис» выезжает... нет. Не выезжает. Стоит. До сих пор.

Но. Камера у ворот записала ещё кое-что. Два пятьдесят одна. Через четыре минуты после «Соляриса». На дороге за воротами, на обочине, стоит машина. Серый «Патриот». Тонированный. Стоит минуту. Потом уезжает. Медленно.

Кто-то ждал. Кто-то смотрел, как она бросает машину и уходит к вокзалу. Кто-то на сером «Патриоте» убедился, что «Солярис» на стоянке, и уехал.

Она говорила: «Кровь не моя.» И я ей поверил. Не потому что она хорошо врала, а потому что кровь на руле была расположена так, как если водитель кровил из лица, сверху вниз. Капли на рычаге, мазок на спинке, как будто откинулся. Тот, кто сидел за рулём до неё, истекал кровью. А она села после и рулила, и кровь перешла на её руки.

Она не врала про кровь. Но она врала про всё остальное.

Я вытащил флешку. Положил в карман. Потом достал. Положил в ящик стола. Потом достал из ящика и сунул обратно в карман.

Чистяков вернётся. Чистяков не из тех, кто забывает. Он принесёт бумагу с печатью, и я покажу ему вчерашнюю запись, потому что эту запись не спрятать, она в системе, и он это знает. Но запись трёхмесячной давности, та, на флешке, та, где она вытирает кровь с рук...

Эту запись Чистяков хуй увидит.

Я сел перед монитором. Открыл архив. Нашёл вчерашнюю запись: Лена приходит на стоянку, заходит в будку, выходит с сумкой, уходит. Чисто. Нормально. Женщина забрала свои вещи.

Потом нашёл в системе ту ночную запись, трёхмесячной давности. Оригинал. Который хранился не тридцать дней, а дольше, потому что я расширял память сервера полгода назад и старые файлы не перезаписались.

Палец на кнопке «удалить».

Если удалю оригинал, останется только копия на флешке. Моя копия. Моя страховка.

Если не удалю, Чистяков вернётся с бумагой и техником, и техник найдёт файл, и Чистяков увидит, как она вытирает кровь с рук, и для неё это конец.

Пальцы замерли.

Я думал. Думал о ней, о том, как она стояла в дверях будки с рюкзаком на плече и смотрела мне в лицо, и врала, и знала, что я вижу ложь, и всё равно врала, потому что правда была хуже.

Думал о том, как она кивнула на рисунки. «Это кто рисует?» И обвела стену взглядом, за секунду пересчитав все тридцать семь за одну секунду. Бухгалтер. Считает всё. Людей, деньги, рисунки на стене.

Думал о том, что мне тридцать семь лет, что дочь приходит по воскресеньям, что квартира пустая, что холодильник полупустой, что единственный человек, который со мной разговаривает больше трёх предложений подряд, это тётя Валя с пирожками.

И думал, что всё это не имеет значения. Потому что не моё дело.

Нажал.

Экран мигнул. «Файл удалён.»

Решил.

В кармане лежала флешка с копией. Единственная копия. Которая теперь была единственным доказательством того, что Елена Дмитриевна Соколова, она же Горькова, три месяца назад приехала на стоянку с чужой кровью на руках.

Моя копия. Моя страховка. Мой ход.

Я налил чай. Откусил пирожок. Тесто тонкое, капуста правильная. Надо будет сказать тёте Вале.

На мониторе шестнадцать квадратов. В одном из них, на месте восемьдесят семь, стоял серебристый «Солярис». Пыль, листья, кровь внутри.

Она врала. Я это видел. И удалил запись, которая это доказывала.

Зачем?

Пальцы не двигались.