ГЛАВА 3. ЛОВУШКА

* * *

Триста двенадцать.

Я стояла на палубе, мокрая до нитки, с GPS-трекером в руке, и смотрела на экран. Триста двенадцать точек. Триста двенадцать подъёмов, каждый с координатами, каждый записан, каждый подтверждён. И это только то, что мы подняли за полтора дня. Буи, которые ещё качались на волне, я видела с палубы, оранжевые точки по всему горизонту, и их было много. Гораздо больше, чем триста двенадцать.

Минимум триста пятьдесят. Может, четыреста. При разрешённых ста.

Я убрала трекер в карман и открыла дневник. Руки замёрзли, пальцы не гнулись, ручка скользила по мокрой странице. Записала: «День 2. Подъёмов: 47 (за сегодня). Общее кол-во зафиксированных ловушек: 312. Оценка общего кол-ва: 350–400. Превышение квоты: 3,5–4 раза.»

Закрыла дневник. Подняла голову. Олег стоял у лебёдки, командовал подъёмом, и его голос перекрывал ветер, и волну, и скрежет троса, как гудок парохода перекрывает шум порта.

— Давай, давай, тяни! Юрик, трос! ТРОС НАТЯНИ, МАТЬ ТВОЮ!

Юрик метнулся к лебёдке, тонкий, быстрый, вечно улыбающийся, даже когда волна обдавала его с головы до ног. Трос натянулся, заскрипел, из воды поползла ловушка, тяжёлая, облепленная бурыми водорослями.

Легла на палубу. Внутри краб. Много. Я присела, надела перчатки, достала штангенциркуль.

Первый. Самец. Ширина карапакса сто пятьдесят шесть миллиметров. Взрослый, здоровый, килограммов шесть. Нормально.

Второй. Самец. Сто сорок один. Поменьше, но тоже в норме.

Третий. Самка. С икрой. Оранжевые гроздья под брюшком, тысячи икринок, каждая с будущим крабом. По закону самку с икрой обязаны выпустить. Обязаны. Без вариантов. Без оговорок.

Я подняла голову. Серёга Длинный стоял рядом, ждал, когда я закончу, чтобы скинуть краба в трюм.

— Самка. С икрой.

— И чо?

— По закону выпускаем. Обратно в море.

Серёга посмотрел на меня, потом на ловушку, потом на Олега, который стоял у лебёдки и смотрел на нас.

— Краб. Тут учёная говорит, самку выпускать.

Олег подошёл. Встал надо мной, огромный, в жёлтой штормовке, с лицом, залитым солёными брызгами.

— Покажи.

Я подняла самку. Тяжёлая, килограмма четыре, с икрой, которая свисала из-под хвоста как виноградная гроздь.

— Самка. Половозрелая. С икрой. По всем нормативам подлежит немедленному возврату в среду обитания.

Он смотрел на краба. На меня. На краба. Потом повернулся к Серёге.

— Скинь в трюм.

— Олег.

— Скинь в трюм, Серёга.

— ОЛЕГ.

Он остановился. Обернулся. Я стояла с самкой в руках, мокрая, злая, и краб шевелил клешнями у моего лица, и ветер бил в спину, и палуба качалась под ногами.

— Это самка с икрой. В ней тысячи будущих крабов. ТЫСЯЧИ. Каждая икринка, это краб, который через пять лет вырастет и будет стоить денег. Если вы её заберёте, этих денег не будет. Ни через пять лет, ни через десять. Никогда.

— Тихонова. Эта самка стоит три тысячи рублей сейчас. Не через пять лет. Сейчас.

— И убивает десять тысяч крабов, которые могли бы стоить тридцать миллионов через пять лет. Математика, Олег. Простая.

Он молчал. Команда молчала. Ветер свистел в снастях, волна била в борт, чайки орали над головой.

Кок высунулся из камбуза.

— А можно я заберу?! Для борща?! Крабовый борщ, это же деликатес!!

— КОК, ЗАТКНИСЬ!! — это крикнули одновременно я, Олег и Степаныч.

Кок исчез.

Олег посмотрел на меня. Долго. Потом на самку в моих руках.

— Выпускай.

Я наклонилась к борту и опустила самку в воду. Она ушла сразу, камнем, тяжело и быстро, и через секунду исчезла в тёмно-зелёной глубине, унося с собой тысячи икринок, которые через пять лет станут крабами. Или не станут. Зависит от того, сколько ещё самок лежит в трюме «Касатки» без моего ведома.

Олег стоял рядом. Близко. Я чувствовала запах его штормовки, мокрой, просоленной, пропахшей дизелем и рыбой. И вишнёвый табак, которым пропитался его свитер.

— Тихонова.

— Что?

— Одну выпустила. Хорошо. А сколько таких в трюме, ты не спрашивай. Потому что ответ тебе не понравится.

— Я не спрашиваю. Я знаю. Я вчера видела, как Серёга скидывал в трюм без сортировки. Всех подряд. И молодь, и самок.

Он промолчал. Развернулся. Пошёл к рубке. Я стояла у борта, мокрая, с пустыми руками, и думала, что одна спасённая самка на фоне трёхсот ловушек, это как пластырь на сломанную ногу. Правильно, но бесполезно.

После обеда я попросилась в трюм.

— Нет.

— Олег, мне нужно видеть улов. Весь. Мониторинг включает оценку состава вылова. Половозрастная структура, процент молоди, процент самок с икрой. Без трюма мой отчёт неполный.

— Отчёт и так будет полный. Ты и без трюма насчитала достаточно.

— Олег. Я могу попросить официально. Через ТИНРО. Через Росрыболовство. Через пограничное управление. Тебе это нужно?

Он смотрел на меня, и в его прищуренных синих глазах я видела то, чего не видела раньше. Не злость. Не раздражение. Усталость. Тяжёлую, каменную, двадцатипятилетнюю усталость человека, который врёт так давно, что правда стала для него чужим языком.

— Иди в трюм. Степаныч, покажи.

Трюм «Касатки». Охлаждаемый, тёмный, с низким потолком, по которому я шла, пригнувшись. Запах краба, водорослей, холода. На полу, в ящиках со льдом, лежал улов.

Я присела. Начала считать. Перебирать. Мерить.

Через час у меня были цифры, от которых хотелось сесть на пол и не вставать.

Молодь, крабы с шириной карапакса меньше ста пятидесяти миллиметров, неполовозрелые, которых по закону обязаны выпускать: тридцать процентов улова. Тридцать. Каждый третий краб в трюме не должен был тут находиться.

Самки с икрой: пятнадцать процентов. Каждая шестая. С икрой, с будущими крабами, которые никогда не вылупятся, потому что самка уже мёртвая, лежит во льду, рядом с самцами, которые через неделю будут на столе в японском ресторане.

Я поднялась из трюма на палубу, и солнце, пробившееся сквозь облака, ударило мне в лицо, и ветер ударил тоже, и на секунду я закрыла дневник и просто стояла, чувствуя, как качается «Касатка» подо мной.

Степаныч стоял рядом. Молчал. Ждал.

— Степаныч.

— Да?

— Тридцать процентов молоди. Пятнадцать процентов самок с икрой.

— Знаю.

— Вы знаете?

— Двадцать лет знаю. Краб знает. Все знают. Никто не говорит.

— Почему?

Он глянул на меня тем тяжёлым, старым взглядом, с которым, наверное, выходят в шторм, когда знают, что будет плохо, но деваться некуда.

— Потому что если говорить, надо менять. А менять, значит, терять деньги. А деньги, это еда. А еда, это жизнь. А жизнь, это море. И круг замыкается.

— Круг нужно разорвать, Степаныч. Иначе через три года тут не будет ни круга, ни крабов, ни жизни.

— Ты это Крабу скажи. Не мне.

— Скажу.

В его лице мелькнуло уважение. Или жалость. Или то и другое.

— Девка, ты упёртая.

— Я не девка. Я морской биолог.

— Для Краба, это одно и то же. Но ты ему скажи. Он, может, послушает. Наташку не слушал. Меня не слушает. Может, тебя послушает.

— Наташка?

— Жена. Бывшая. Уехала на материк. «Не могу жить на краю земли, Олег, тут только рыба и ветер.» Он не держал. Он никого не держит. Он даже море не держит, хотя думает, что держит.

Я промолчала, потому что это было больше, чем мне нужно было знать. И ровно столько, сколько я хотела знать, хотя не просила.

К вечеру я нашла его у рубки.

— Сахалинский. Мне нужно поговорить.

— Говори.

— Не здесь.

Он окинул взглядом команду, которая возилась с ловушками, и кивнул в сторону кормы. Мы пошли на корму, к флагштоку, где ветер выл в тросах, и волна шлёпала под днищем, и нас никто не слышал.

— Ваши ловушки не сто. Минимум триста пятьдесят. GPS не врёт.

— GPS казённый. Может, врёт.

— Мой личный. Не врёт. И молодь. Тридцать процентов улова в трюме, крабы с карапаксом меньше ста пятидесяти. Неполовозрелые. По закону, обратно в море. Самки с икрой, пятнадцать процентов. По закону, обратно. Это не перелов, Олег. Это уничтожение популяции. Через три года здесь не будет крабов.

Он стоял, опершись спиной о фальшборт, и ветер трепал его свитер, и его руки, огромные, красные, с крабовыми шрамами, были скрещены на груди.

— Через три года я, может, умру. Или отсижу. Или уплыву. А двадцать семей сегодня едят, потому что я ловлю.

— Двадцать семей сегодня едят. А через пять лет двадцать тысяч семей по всему Сахалину не будут есть. Потому что вы выловили всё. Не только вы, Олег. Все. Но вы, конкретно вы, в этом квадрате, ловите в четыре раза больше допустимого. И забираете молодь. И самок. Это не бизнес. Это убийство.

— Ты из Владивостока. Из кабинета. Ты не знаешь, как тут живут.

— Я из Владивостока. Из моря. Мой отец рыбак. Тридцать лет. Легальный. Честный. С лицензией. С квотой. И он кормит семью. И команду. И никогда не брал самку с икрой.

— Твой отец ловит рыбу. Я ловлю краба. Рыба дешёвая. Краб дорогой. Разница в цене, разница в правилах.

— Разницы нет! Биология одна! Если ты выбиваешь самок с икрой, популяция не восстанавливается! Если ты забираешь молодь, некому расти! Если ты ставишь четыреста ловушек вместо ста, дно пустеет! Это не экономика, Олег! Это экология! И она работает одинаково для рыбы, для краба и для людей!

Я кричала. Не заметила, как начала кричать. Ветер уносил слова, но Олег стоял близко, в полуметре, и слышал каждое, и его лицо было неподвижным, каменным, как скала, о которую бьётся волна и ничего не может сделать.

— Ты сравниваешь Охотское с Аральским?

— Нет. Я предупреждаю. Пока не поздно.

Он промолчал. Долго, минуту, может, две. Волна шлёпала по борту, чайки орали над мачтой, и где-то на камбузе Кок уронил что-то железное и выругался.

— Тихонова.

— Что?

— Ты права.

Я замолчала. Потому что ждала чего угодно. Ругани, отмазок, угроз, «пошла нахуй со своей наукой». Не этого.

— Я двадцать пять лет ловлю. Вижу, как уходит. Каждый год меньше. Каждый год мельче. Двадцать лет назад я поднимал самцов по десять кило. По двенадцать. С клешнями в полметра. Сейчас шесть кило, это крупный. Четыре, это норма. Я вижу. Я не слепой. Но если я остановлюсь, двадцать мужиков пойдут домой и скажут жёнам, что денег нет. И жёны скажут детям, что еды нет. И дети пойдут в школу голодные. И это будет моя вина. Потому что я остановился.

— А если не остановишься, через три года двадцать мужиков пойдут домой и скажут жёнам, что краба нет. Совсем нет. Кончился. И будет ещё хуже, потому что тогда работы не будет вообще. Не мало, а вообще.

Он разжал руки. Уронил их вдоль тела. Тяжёлые, длинные, с красными пальцами.

— Что ты хочешь от меня?

— Ничего. Я не хочу ничего. Я приехала считать. Я посчитала. Я напишу отчёт. Честный. С цифрами. Без имён. Без названий судов. Научный отчёт, не донос. Квоты решает Росрыболовство. Не я.

— Но данные от тебя.

— Да. От меня. Потому что я биолог. И это моя работа.

Он отвернулся. Посмотрел на море, серое, бесконечное, его море, в котором он прожил больше, чем на берегу.

— Тихонова.

— Лиза. Меня зовут Лиза.

Он промолчал. Не повторил. Но и не отверг. Просто повернулся и пошёл к рубке, тяжёлый, медленный, как прибой, который уходит от берега и забирает с собой песок.

Кок выглянул из камбуза с поварёшкой.

— Лизавета Павловна, борщ! Из тушёнки! Горячий! И не ссорьтесь с Крабом! Он когда злится, ловушки кидает в море! А нам потом доставать!

— Кок. Он не злится.

— А что?

— Он думает.

— Краб?! Думает?! Лизавета Павловна, вы его не знаете! Краб не думает! Краб делает! Думать это моя работа! Я думаю, что положить в борщ, тушёнку или тушёнку! Сложный выбор!

Я взяла миску. Борщ был горячим, красным, с запахом, который на любом другом судне вызвал бы тоску, а здесь, после восьми часов на палубе в мокром жилете, казался лучшим, что я ела в жизни. Я села на ящик у камбуза и ела, обжигаясь, и чувствовала, как тепло возвращается в пальцы, в руки, в тело.

Кок сел рядом. С поварёшкой, как со скипетром.

— Лизавета Павловна.

— Что, Кок?

— А вы замужем?

— Нет.

— А парень есть?

— Кок.

— Что?! Я же просто спрашиваю! Для статистики! Научный интерес!

— Кок. Нет парня. Был. Уехал в Норвегию.

— В НОРВЕГИЮ?! Он что, дурак?!

— Он учёный. Получил грант.

— Грант?! Какой нахрен грант?! У него была ВЫ, и он уехал за ГРАНТОМ?! Лизавета Павловна, ваш бывший, дебил. Простите. Но дебил.

— Кок. Спасибо за борщ.

— Пожалуйста! И за правду тоже пожалуйста! И если вам нужен нормальный мужик, который никуда не уедет, потому что его никуда не берут, я ТУТ!

Я засмеялась. Впервые за два дня. Засмеялась так, что борщ чуть не пролился, и Кок расплылся в щербатой улыбке, довольный собой, как кот, который опрокинул вазу и считает это подвигом.

Вечер. Палуба. Я стояла у левого борта, с дневником, с трекером, с цепочкой, которую теребила между пальцами, потому что данные были такие, что хотелось теребить что-нибудь, и рыбка подходила лучше, чем альтернативы.

Он стоял у правого борта. С трубкой. Двадцать шесть метров палубы между нами. И трое суток, которых осталось полтора.

Ветер нёс вишнёвый дым в мою сторону. Или не в мою. С ветром на море не угадаешь. Но я чувствовала этот запах, тёплый и терпкий, и он не вязался ни с чем, ни с железной палубой, ни с солёными брызгами, ни с тем, что человек, который курил эту трубку, нарушал закон каждый день двадцать пять лет подряд.

Телефон завибрировал. Я достала, глянула. Незнакомый номер. Сахалинский.

— Алло.

— Елизавета Павловна?

— Да.

— Тарасов Валерий Иванович. Предприниматель. Мне нужно с вами поговорить. Когда вернётесь на берег.

Голос масляный, мягкий, с улыбкой, которую я слышала через трубку.

— О чём?

— О крабах, Елизавета Павловна. О крабах, о квотах и о том, как мы все можем друг другу помочь. Вы учёная. Вам нужна правда. А мне нужен бизнес. Правда и бизнес не всегда совпадают. Но можно подвинуть. Обоих.

Я молчала. На том конце палубы Олег повернул голову в мою сторону. Далеко, двадцать шесть метров, но я видела огонёк его трубки, оранжевую точку в сумерках.

— Я подумаю.

— Подумайте, Елизавета Павловна. Подумайте хорошо.

Гудки. Я убрала телефон и повернулась к правому борту. Он смотрел на меня. Через двадцать шесть метров палубы, через ветер, через сумерки. Не подошёл. Не окликнул. Просто стоял.

Тарасов. Сёмга. Перекупщик. Тот, который покупает у Олега краба и продаёт в Японию. Тот, про которого я читала в документах ТИНРО, в разделе «известные участники теневого рынка морепродуктов». Звонит мне. Хочет поговорить. Хочет помочь. Помощь перекупщика учёному, это как помощь лисы курице. Спасибо, не надо.

Но голос был ласковый. И предложение было конкретное. И он знал моё имя, и мой номер, и зачем я здесь.

А значит, знал и про данные. И про дневник. И про то, что через полтора дня я вернусь на берег с цифрами, которые изменят всё.

Ветер усилился. Олег ушёл с палубы. Я осталась одна, с дневником, с рыбкой на цепочке и с номером Сёмги в телефоне, который я не стала удалять.