ПРОЛОГ. БЕРЕГ

* * *

Туман лежал на воде плотной ватой, и причал под ногами поскрипывал, хотя ветра почти не было. Я набил трубку, чиркнул спичкой и затянулся. Вишнёвый дым уполз в сторону берега, растворился в сером.

Шторм ткнулся мокрой мордой мне в колено и заскулил.

— Тихо. Рано ещё.

Он не послушался. Сел рядом, уставился единственным глазом в туман, будто тоже что-то ждал. Умный кобель. Тупой, но умный, потому что чуял то, чего я ещё не знал.

Море плескалось внизу, тёмное, тяжёлое, с редкими белыми гребнями. Октябрь. Сезон. Краб пошёл, и пошёл хорошо, густо, жирно. Ловушки стояли в трюме «Касатки», четыреста штук, уложенные плотно, одна к одной, наживка заготовлена, сельдь мороженая, три бочки. По лицензии полагалось сто ловушек. Но лицензия кормила одну семью, а четыреста кормили двадцать.

Я курил и считал. Не деньги, хотя деньги тоже считал, а дни. Завтра выход. Трое суток в море. Район 47–12, к югу от мыса Крильон, глубина двести пятьдесят метров, дно каменистое, краб крупный. В прошлом году брали по восемь тонн за рейс, в этом, если повезёт, возьмём десять.

Если повезёт.

Шторм гавкнул на чайку, которая спикировала слишком близко к причалу. Чайка заорала в ответ и ушла к портовым кранам.

— Дурак, — я потрепал его по загривку. — Чайки тебя не слушают. Как и все остальные.

На рейде покачивалась «Касатка», чёрная от ватерлинии, белая выше, с рыжими потёками ржавчины по бортам. Двадцать шесть метров стали, дизель, который заводился с третьей попытки и гудел так, что в посёлке стёкла дрожали. Старая, латаная, но крепкая. Как я.

Шаги за спиной. Тяжёлые, медленные, знакомые до последнего скрипа досок.

— Краб.

Степаныч встал рядом, засунув руки в карманы бушлата. Шестьдесят лет, тридцать из них рядом со мной, и ни разу за эти тридцать лет он не начинал разговор с хорошей новости. Когда Степаныч приходил с хорошей новостью, он молчал и улыбался. Когда приходил с плохой, говорил «Краб» и ждал.

— Ну?

— Проблема.

— Какая?

Он помолчал, пожевал нижнюю губу. На рейде завыла сирена буксира, и Шторм задрал морду, подвывая в ответ.

— Из Владивостока звонили. Баба. Учёная. Морской биолог из ТИНРО. Мониторинг популяции. Приедет завтра и хочет выйти с нами в море.

Я вынул трубку изо рта.

— Нет.

— Краб, это официально. ТИНРО. Росрыболовство. Если откажешь, пришлют с пограничниками.

— Пусть присылают.

Степаныч покосился на меня тем взглядом, которым смотрел, когда я нёс хуйню и сам это понимал, но остановиться не мог.

— Краб. Ты подумай головой, а не клешнями. Если придут погранцы, найдут четыреста ловушек вместо ста и трюм, набитый втрое выше квоты. Это четвёртая ходка. Четвёртая, Краб. Тебе сорок один год, ты три раза сидел. Хочешь ещё?

— Не хочу.

— Тогда пусти бабу. Покажи ей сто ловушек, отвези, покатай, дай посчитать. Она напишет отчёт, все довольны, все на свободе.

Я затянулся. Дым ушёл в туман. Море качало «Касатку» у причала, и та поскрипывала швартовыми, лениво, по-утреннему.

— Степаныч. Бабы на судне к несчастью. Примета.

— Это не баба. Это учёная. Разница.

— Для моря одинаково.

— Для моря, может, и одинаково. А для зоны очень даже по-разному. Одно дело, когда тебя берут с поличным, а другое, когда ты добровольно показал бабе сто ловушек, и она сама написала, что всё по нормативу.

Он был прав, сука. Как всегда. Тридцать лет рядом, и тридцать лет прав, а я тридцать лет упираюсь и тридцать лет потом делаю, как он говорит.

Шторм заскулил, ткнулся носом мне в ладонь. Я погладил его по башке, жёсткой, как палубная доска.

— Ладно. Пусть приезжает. Но мои правила. Мой корабль. Моё море. Она гость. Гости не лезут в трюм.

Степаныч кивнул, развернулся, и доски причала заскрипели под его сапогами. На полпути обернулся.

— Краб. Говорят, молодая. Лет двадцать пять, может, тридцать.

— И что?

— Ничего. Так, информация.

— Иди нахуй, Степаныч.

— Иду, — он махнул рукой и пошёл дальше, сутулый, грузный, надёжный, как якорь, который не отпускает дно, даже когда цепь рвётся.

Я остался один. С трубкой, с Штормом, с морем.

Молодая. Учёная. Из Владивостока. Морской биолог. Приедет считать крабов. Моих крабов, которых я ловлю двадцать пять лет, которых знаю по запаху, по весу, по тому, как клешня щёлкает, когда достаёшь из ловушки. Она будет считать, а я буду прятать. Она будет мерить штангенциркулем карапакс, а я буду улыбаться и показывать ей сто ловушек из четырёхсот. И если поверит, то напишет свой отчёт, и всё останется, как было. А если не поверит...

Если не поверит, то мне пиздец. Конкретный, полный, с бантиком и открыткой «С новосельем в зону».

Шторм положил башку мне на колено. Тяжёлую, тёплую. Я почесал его за ухом, рваным, кусаным.

— Ну, море, — я выбил трубку о перила и сунул в карман. — Баба учёная. Будет считать твоих крабов. А я буду считать свои деньги. Посмотрим, кто насчитает больше.

Шторм тявкнул. То ли согласился, то ли послал. С одноглазыми кобелями хрен поймёшь.

Телефон в кармане завибрировал. Я достал, глянул на экран. Сёмга.

— Да.

— Олежек! Доброе утречко!

Голос масляный, тягучий, с гнильцой. Когда Сёмга говорил «доброе утречко», утро переставало быть добрым. Двадцать лет я продавал ему краба, двадцать лет он платил вовремя, двадцать лет улыбался мне в лицо и грел руки на моей работе. Перекупщик. Скупал по три, продавал по десять, а в Японию отправлял по тридцать. И никогда не выходил в море. Ни разу. Боялся, хотя ни за что бы не признался.

— Чего тебе, Сёмга?

— Слышал, учёная к тебе едет? Из Владивостока?

— Слышал. А ты откуда знаешь?

— Олежек. Я всё знаю. Это мой бизнес, знать. Так вот, это интересно. Очень интересно. Давай встретимся, пообсуждаем, покумекаем.

— Нечего обсуждать.

— Олежек, не надо так. Тебе нечего, мне нечего, а потом она насчитает столько, что нам обоим будет о чём побазарить. Только поздно будет. Давай лучше сейчас, по-хорошему, пока не поздно.

Я помолчал. На рейде из трубы Генкиного сейнера пополз сизый дым, значит, грелся, значит, тоже завтра на выход. Нормальная жизнь. Рыбаки, дизель, туман, рассвет.

И Сёмга. Который интересуется.

— Завтра выхожу. Некогда.

— Олежек...

— Сёмга. Мне. Некогда.

Нажал отбой и убрал телефон.

Сёмга не звонит в шесть утра, чтобы пожелать удачного дня. Сёмга звонит в шесть утра, когда чует деньги, или проблемы, или то и другое разом. А учёная из Владивостока для Сёмги и деньги, и проблемы. Если она посчитает, сколько мы ловим на самом деле, квоты урежут. Мне урежут. А Сёмге, который не ловит, а перепродаёт, тоже урежут, но иначе. Меньше краба у меня, меньше товара у него, меньше контейнеров через пролив в Японию.

Когда Сёмга теряет деньги, Сёмга делает глупости. А Сёмгины глупости всегда обходятся дорого. Не ему. Другим.

Шторм поднял морду и залаял в сторону порта, коротко, зло, с хрипотцой.

— Согласен, — я потрепал его по загривку и пошёл к дому. — Полностью с тобой согласен.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»