ГЛАВА 1. УЧЁНАЯ

* * *

___

Ветер ударил в лицо, едва я вышла из автобуса, и сумку рвануло из рук так, что я чуть не улетела следом. Три часа тряски от Южно-Сахалинска по дороге, которую дорогой называли из вежливости, и вот он, Невельск. Десять тысяч жителей, рыбный порт, край земли.

Я перехватила сумку покрепче и пошла к порту.

Пахло солью, дизелем и водорослями, которые гнили у берега толстым бурым ковром. Ветер дул с моря, постоянный, ровный, холодный, и нёс с собой крики чаек и лязг портовых кранов. Невельск был серым, мокрым и честным в своей неприглядности, как рабочий мужик после смены.

Я достала телефон, сверилась с записью. «Касатка», МРС-150, причал номер три, капитан Сахалинский О.Н.

Причал номер три нашёлся в конце порта, за ржавым забором и горой пустых бочек. Судно стояло у деревянных свай, привязанное толстыми швартовыми, и покачивалось на волне. Небольшое, метров двадцать пять, обшарпанное до рыжих потёков ржавчины, но крепкое, видно было по корпусу, по заваренным швам, по палубе, выскобленной добела.

У трапа стоял рыжий парень с кастрюлей в руках.

Рыжий настолько, что даже на фоне ржавого борта выделялся. Коренастый, круглолицый, щербатый, с улыбкой, которая, кажется, не сходила с его лица никогда, даже во сне.

— Вы учёная?

— Тихонова. Елизавета. ТИНРО. Морской биолог.

— Ох ты ж! — он чуть кастрюлю не выронил. — Биолог! Настоящий! А я Кок! Михаил! Повар! Борщ из тушёнки, каша из топора и компот из того, что нашёл! Добро пожаловать на «Касатку»! У нас уютно!

Он замялся.

— Ну... терпимо. Ну... привыкнете. Наверное.

Я невольно улыбнулась. Парень излучал такую щенячью радость, что злиться на него было невозможно. Как на погоду. Как на ветер. Как на этот чёртов Сахалин, который за три часа автобуса вытряс из меня всю злость и оставил только усталость.

— А капитан где?

— Краб? На судне. В рубке. Сейчас выйдет. Или нет. Когда захочет. Краб, он такой... Он когда хочет, тогда и выходит. Как прилив.

— Краб?

— Кличка. Олег Николаевич Сахалинский. Краб. Потому что крабов ловит, потому что клешнями хватает, потому что боком ходит. Все зовут Краб.

Наверху что-то лязгнуло. Дверь рубки открылась, и на палубу вышел человек.

Первое, что я заметила, это размер. Не рост даже, хотя высокий, метр восемьдесят восемь, может, больше, а ширину. Плечи как у шкафа, руки как у крана, шея короткая, бычья, из-под ворота свитера торчащая красным обветренным столбом. Жёлтая штормовка нараспашку, сапоги резиновые, в зубах трубка. Лицо обветренное, с глубокими морщинами, нос перебитый, и взгляд сверху вниз, тёмно-синий, прищуренный, с палубы на причал, и в прямом смысле, и во всех остальных.

— Тихонова?

— Да.

— Сахалинский. Олег. Капитан.

Голос тяжёлый, медленный. Каждое слово отдельно. Как камни, которые кладут в стену. Один, второй, третий. Без раствора. Держатся сами.

— Знаю, — я подняла голову, чтобы смотреть ему в лицо. Шея заболела сразу. — Мне нужно выйти с вами в море. Три дня. Мониторинг популяции. Пробы. Подсчёт.

— Знаю.

Он вынул трубку, выбил о перила, сунул в карман. Всё молча, всё медленно. Потом наклонился вперёд, упершись ладонями в фальшборт, и его руки на металле выглядели как две лопаты на черенках.

— Моё судно, мои правила. Первое: на палубе в спасжилете. Всегда. Второе: в трюм не лезть. Третье: команде не мешать. Четвёртое: если скажу «вниз», идёшь вниз. Без вопросов.

— Хорошо.

— И женщины на судне к несчастью. Примета.

Я поправила лямку сумки. Ветер бил в спину, толкая меня к трапу, как назойливый провожатый.

— Я учёный. Мне приметы до фонаря.

Он помолчал. Секунду, две, три. Смотрел сверху, и его прищуренные глаза ничего не выражали, кроме тяжёлого, каменного терпения, с которым, наверное, смотрят на волну, когда она бьёт в борт пятый час подряд.

— Каюта внизу. Маленькая. Других нет.

— Я жила в палатке на берегу Охотского моря в декабре. Каюта это роскошь.

Он развернулся и ушёл в рубку, не прощаясь, не кивнув, не оглянувшись. Дверь лязгнула за ним.

Я стояла на причале с сумкой, с дневником, с ветром в лицо, и думала, что этот человек похож на свою «Касатку». Обшарпанный, ржавый, крепкий, и вряд ли захочет, чтобы его изучали.

Кок подскочил, забрал сумку.

— Не обижайтесь! Краб, он такой. Суровый. Но добрый. Внутри. Глубоко. Очень глубоко.

— Как его краб?

Кок расплылся в улыбке, щербатой и солнечной.

— Как краб. Снаружи панцирь. Внутри мясо. Мягкое. Только клешнёй сначала щёлкнет, а потом разберётся.

Я поднялась по трапу на палубу. «Касатка» встретила меня запахом соляры, краски, железа и чего-то рыбного, въевшегося в доски так глубоко, что никакой шторм не отмоет.

Кок вёл меня вниз, по узкому трапу, мимо камбуза, из которого несло тушёнкой и луком, мимо двери общей каюты, откуда доносился чей-то храп, мимо гальюна, про который лучше было не думать, к маленькой двери в самом конце коридора.

— Вот! Ваша! Персональная! Единственная свободная на всём судне!

Каюта. Четыре квадратных метра. Койка, узкая, привинченная к переборке. Тумбочка, тоже привинченная. Крючок для одежды. Иллюминатор, маленький, круглый, мутный от соли. И стенка, тонкая, железная, за которой была каюта капитана.

Я положила сумку на койку и села рядом. Койка скрипнула, жалобно и обречённо.

— Кок.

— Да?

— А стенки тут звукоизоляция какая?

Он замялся, почесал рыжий затылок.

— Ну... как вам сказать... Если Краб кашлянёт, вы услышите. Если он чихнёт, вы подскочите. А если он ночью с морем разговаривает, вы каждое слово разберёте.

— Он разговаривает с морем?

— А с кем ему ещё? С нами он не особо. С морем, с собакой, с трубкой. Всё общение.

— Шторм это...

— Собака! Кобель! Чёрный, одноглазый, на причале живёт! Ждёт каждый раз, когда Краб уходит в море. Скулит, лает, по причалу бегает. Преданный зверь. Дурной, но преданный. Как я!

Он засмеялся и ушёл, гремя кастрюлей по коридору.

Я осталась одна. Достала из сумки оборудование и разложила на тумбочке: дневник, синий, водонепроницаемый, с моими записями за три года. Весы. Штангенциркуль. Пробирки. Перчатки. GPS-трекер, личный, не казённый.

Потом села на койку, достала телефон и набрала маму.

— Лизонька! Долетела?

— Долетела, мам. Доехала. Я на судне.

— На каком судне?! Ты же говорила, в институте работа!

— Мам, я морской биолог. Мне в море нужно. Три дня.

— Три дня?! С кем?! С мужиками?!

— С рыбаками, мам. Промысловая бригада. Двенадцать человек.

— Двенадцать мужиков и ты одна?! Лиза!!

— Мам. Мне двадцать восемь лет. Я ныряла с аквалангом в проливе Лаперуза при минус двух. Я справлюсь с двенадцатью рыбаками.

— Папа тоже рыбак, и я с ним тридцать лет не справляюсь!

— Мам, всё будет нормально. Я позвоню, когда вернусь.

— Лизонька. Будь осторожна. И если там есть приличный мужчина...

— Мам!!

— Ладно, ладно. Целую.

Отбой. Я убрала телефон и подошла к иллюминатору. За мутным стеклом плескалась вода, серая, тяжёлая. Где-то наверху загрохотала лебёдка, заорал кто-то из команды, Кок заорал что-то про тушёнку и свёклу.

За стенкой прошёл Олег. Я услышала каждый шаг, тяжёлый, мерный, как удары волны о корпус. Потом скрипнула его койка.

Тонкая стенка. Кок не соврал. Между мной и этим человеком, который ловит крабов втрое выше квоты и называет это жизнью, пять миллиметров стали.

Ужин на камбузе собрал всю команду за одним столом. Длинный, узкий, на двенадцать человек, и я тринадцатая, на приставном стуле, у самого края.

Борщ из тушёнки. Хлеб, чёрствый, нарезанный толстыми ломтями. Чай, чёрный, крепкий до горечи.

Двенадцать мужиков. Одна я. Двенадцать взглядов, которые косились с любопытством, без злости, но и без радости. Как смотрят на чужого зверя, который забрёл в стаю.

Кок суетился, подкладывал мне хлеб, подливал чай, трещал без умолку.

— Лизавета Павловна, а вы рыбу едите? А мясо? А борщ из тушёнки? Потому что у нас тушёнка на завтрак, тушёнка на обед и тушёнка на ужин. И компот. Из сухофруктов. Которые я нашёл на складе. В прошлом году.

— Кок, заткнись, — раздалось с другого конца стола.

Степаныч. Старпом. Шестьдесят лет, молчаливый, тридцать лет на «Касатке». Он сидел рядом с Олегом и ел, не поднимая головы, но когда поднял, посмотрел на меня спокойно и внимательно.

— Не обращайте внимания. Три месяца без берега. Забыли, как женщины выглядят.

— Я не «женщина». Я морской биолог.

— Для них одно и то же, — Степаныч кивнул на команду. — Но не обидят. Краб не позволит.

— Краб кто? Ваш капитан?

Степаныч помолчал секунду.

— Краб хозяин. Этого моря. Этого судна. И этих людей.

Я посмотрела на Олега. Он сидел в конце стола, ел молча, не торопясь, пил чай из жестяной кружки с гравировкой «ТОФ», потёртой, поцарапанной, тяжёлой. Не смотрел на меня. Или смотрел, но я не ловила. С его прищуром не поймёшь, куда он смотрит, пока не поздно.

Рядом с ним сидел маленький парень, худой, скуластый, с вечной улыбкой. Юрик. Мотор. Моторист. Ел быстро, молча, улыбался и кивал, когда к нему обращались.

Кок наклонился ко мне через стол.

— Лизавета Павловна, а вот скажите, крабы, они умные? Ну, по науке?

— У камчатского краба двести пятьдесят тысяч нейронов. Для сравнения, у человека восемьдесят шесть миллиардов.

— То есть я умнее краба?!

— Кок, это спорный вопрос, — Степаныч не поднял головы от тарелки.

Команда загоготала. Кок покраснел до корней рыжих волос и расплылся в улыбке, и я поняла, что быть мишенью для него значило быть в центре, а центр для Кока как тушёнка для борща, без него ничего не работает.

Один из рыбаков, здоровый, с татуировкой на шее, наклонился через стол.

— Слышь, учёная. А правда, что крабы чувствуют боль?

Все притихли. Даже Кок перестал греметь ложкой.

— Есть исследования, которые показывают, что ракообразные реагируют на болевые стимулы. Но вопрос до конца не решён.

— То есть когда я его из ловушки достаю и он клешнями щёлкает, ему больно?

— Возможно.

Рыбак посмотрел на свою тарелку. Потом на меня. Потом опять на тарелку.

— Ну и хер с ним. Мне тоже больно, когда он меня за палец щипнёт. Квиты.

Команда заржала. Олег не заржал. Олег допил чай, поставил кружку и встал из-за стола, не говоря ни слова. Просто встал и вышел. И все замолчали, потому что когда Краб уходил, пространство за ним оставалось пустым ещё несколько секунд, как будто воздух не сразу заполнял место, где он стоял.

Кок наклонился ко мне, заговорщицки, шёпотом, который на камбузе слышали все:

— Лизавета Павловна, а Краб крабов не ест. Вообще. Никогда. Говорит, нельзя есть того, кто тебя кормит. Суеверие.

— Он суеверный?

— Краб?! Ещё как! Бабу на судно не пускает, крабов не ест, в море без трубки не выходит, и каждое утро на причале стоит, на море смотрит, пять минут, ровно пять, хоть ливень, хоть ураган. Ритуал.

— А если не постоит?

— Один раз не постоял. Торопился на выход. Трос оборвался в море, ловушки потеряли, чуть борт не пропороли. С тех пор стоит. Каждое утро. Без пропусков.

Я допила чай. Горький, крепкий, чёрный, из алюминиевой кружки, которая пахла морем и железом. Вкус Сахалина, если бы Сахалин можно было пить.

После ужина я вышла на палубу.

Невельск остался за кормой, тёмный, с редкими огнями. «Касатка» покачивалась у причала, скрипела, постукивала бортом о кранцы. Море лежало чёрное, без горизонта, без края, и только белые гребешки шипели во тьме, как сковородка на плите у Кока.

Я открыла дневник и записала: «День первый. Судно МРС-150 «Касатка». Экипаж 12 человек. Капитан Сахалинский О.Н., кличка Краб. Район промысла 47–12. По документам ловушек 100, фактическое количество предстоит установить. Первое впечатление: команда сплочённая, капитан авторитарный, дисциплина жёсткая.»

Закрыла дневник. Подняла голову.

Звёзды. Яркие, белые, рассыпанные по небу так густо, что казалось, можно зачерпнуть рукой. Во Владивостоке таких не увидишь, там засветка, а тут, на краю земли, небо горело щедро и бессмысленно.

— Вы не спите?

Я обернулась. Олег стоял у рубки, с трубкой. Я не слышала, как он вышел. Для такой туши он двигался на удивление тихо.

— Не сплю. Записи.

— Записи, — он повторил слово, и мне показалось, что вкус ему не понравился.

— А вы?

— Море не спит. И я.

— Красиво. Звёзды.

Он затянулся, и огонёк трубки высветил его скулы, перебитый нос, прищуренные глаза.

— Звёзды для навигации. Не для красоты.

— Можно и для того, и для другого.

— Можно. Если время есть. У меня нет.

Он помолчал. Волна плеснула о борт, и «Касатка» качнулась, лениво и плавно.

— Завтра выходим. Шесть утра. Если качает, таблетка у Кока.

— Меня не качает.

— Все так говорят. До первого шторма.

Он повернулся и пошёл к рубке, и я смотрела ему в спину, широкую, как переборка, и думала, что этот человек привык к тому, что последнее слово всегда за ним. Привык, как к ветру, как к волне, как к тому, что море слушается, когда он выходит на палубу.

Дверь рубки закрылась. Я осталась одна.

На палубе ещё держался запах его табака, вишнёвый, тёплый, странно уютный для этого железного, солёного, продутого ветрами места. Я вдохнула глубже, чем следовало, и поймала себя на этом.

Морской биолог, Елизавета Павловна. Двадцать восемь лет. Приехала считать крабов. Не капитанов. Крабов.

Я спустилась в каюту. Легла на койку, которая скрипнула подо мной жалобно и безнадёжно.

За стенкой Олег ходил по своей каюте. Два шага вперёд, два назад. Скрипнула его койка. Тишина. Потом голос, тихий, низкий, глухой через переборку:

— Ну, море. Спокойной ночи.

Он разговаривал с морем. Кок не соврал.

Я лежала и слушала, как за пятью миллиметрами стали этот огромный, обветренный мужик желал спокойной ночи воде, которая качала нас обоих, и мне захотелось улыбнуться. Но я не улыбнулась, потому что завтра мне считать его ловушки, и каждая лишняя ловушка, которую я найду, ляжет между нами, как камень.

Я достала цепочку с рыбкой из-под свитера, покрутила подвеску между пальцами. Бабушкина рыбка, серебряная, с двумя крошечными глазками из бирюзы. Бабушка говорила: «Рыбка укажет, где плыть.» Бабушка была учительницей музыки и в рыбе не понимала ничего, но цепочку я носила всегда.

С причала донёсся лай. Одинокий, хриплый.

Шторм. Одноглазый кобель, который ждал хозяина на берегу.

Я уснула под лай собаки, скрип «Касатки» и дыхание моря, которое не спало.

Телефон зазвонил в четыре утра. Не будильник. Звонок. Незнакомый номер, сахалинский.

— Алло?

— Тихонова Елизавета Павловна?

— Да. Кто это?

— Капитан-лейтенант Бойко. Пограничное управление ФСБ по Сахалинской области. Морской отдел. Мне нужно с вами встретиться. Когда вернётесь из рейса.

Я села на койке. За стенкой было тихо.

— По какому вопросу?

— По вопросу вашего мониторинга. И его результатов. Которые, я уверен, будут интересными.

Голос ровный, холодный, без эмоций. Голос человека, который знает ответы до того, как задаёт вопросы.

— Хорошо. Когда вернусь, позвоню.

— Не трудитесь. Я сам вас найду.

Гудки.

Я положила телефон на тумбочку и несколько секунд смотрела на экран, который погас и оставил каюту в темноте. Пограничники. ФСБ. Мониторинг. Результаты.

За стенкой скрипнула койка. Олег не спал. Или проснулся. Или никогда не засыпал.