ГЛАВА 2. ТЕТРАДЬ

* * *

Она забрала мою чашку.

Я сидел за столом и смотрел на мокрое пятно, которое осталось от пролитого чая. Коричневое, неровное, на трёх документах сразу. Два из них настоящие. Один фальшивый. Теперь все три одинаково испорчены, и в этом есть ирония, которую я предпочёл не замечать.

Копир заглянул из приёмной и встал в дверях, переминаясь, словно пол под ним был горячий.

— Марк Эдуардович...

— Да, Лёня.

— Она ушла с вашей чашкой.

— Я заметил.

— С фарфоровой.

— Я знаю, какая у меня чашка, Лёня.

Он потоптался ещё секунду, потом набрал воздуха и выдал:

— Может, позвонить в полицию? Она же с пистолетом приходила. Это же... это же статья. Двести двадцать вторая. Или сто шестьдесят второй прим. Или... я не помню точно, но это точно статья, Марк Эдуардович!

Я промокнул пятно на столе салфеткой. Аккуратно, по краям, чтобы не размазать. Бумагу потом придётся перепечатать, но сейчас меня занимало другое.

— Лёня, если я позвоню в полицию и расскажу, что ко мне пришла женщина с пистолетом, полиция спросит: почему? И женщина расскажет: потому что этот нотариус заверяет поддельные документы. И полиция начнёт проверку. И найдёт. Тебе объяснить, что найдёт?

Копир побледнел до цвета своих очков.

— Нет, Марк Эдуардович. Не надо объяснять.

— Тогда завари мне чай. В пластиковом стаканчике. И вымой стол.

Он исчез, а я откинулся в кресле и снял очки.

Зачем я ей помогаю?

Вопрос неправильный. Я ей не помогаю. Я минимизирую ущерб. Кривошеева знает мою фамилию, адрес конторы, содержание сделки по квартире Сотниковой. Она приходила с оружием, пусть и ржавым. При свидетеле, пусть и таком, как Копир. Если она пойдёт в полицию, моя биография обогатится второй ходкой. Если я помогу вернуть одну квартиру и закрою вопрос, Кривошеева получит, что хочет, и уйдёт.

Логика чистая. Арифметика простая. Одна квартира в обмен на свободу.

Проблема в том, что арифметику придётся объяснять Кроту. А Крот считает по-другому.

Копир принёс чай в пластиковом стаканчике, мятом и с чужой помадой на краю. Видимо, из урны в приёмной достал и помыл. Я отставил стаканчик, не пригубив.

— Лёня, машина на месте?

— Да, Марк Эдуардович. На парковке, как обычно.

— Я уеду на час. Клиентов до двух нет?

— Нет. Пусто до четырнадцати.

Я встал, застегнул пиджак на верхнюю пуговицу и взял портфель. В портфеле ничего, кроме ручки, блокнота и телефона. К Кроту не нужно нести документы. Крот не любит бумаг. Крот любит устные договорённости, потому что устный базар не пришьёшь.

Ехать пятнадцать минут. Крот держал контору в переулке за рынком на Безымянке, в здании бывшей автомойки, переделанной под офис. Снаружи вывеска «Риэлт-Групп», внутри три комнаты, секретарша Оксана с наращёнными ногтями и два быка в приёмной, которые играли в телефоны и ели шаурму с утра до вечера.

Когда я вошёл, бык слева поднял голову от экрана и жирными пальцами вытащил наушник.

— О, Печать. К Борис Валентинычу?

— Да.

— Он на месте. Заходи.

Второй бык даже не поднял голову. Он слизывал соус с обёртки, и лицо у него при этом было сосредоточенное, как у хирурга.

Я прошёл мимо Оксаны, которая стучала ногтями по клавиатуре, и постучал в дверь кабинета Крота. Три раза, как он просил. Не два, не четыре. Три. У Крота были свои ритуалы, не хуже моих.

— Заходи, Маркуша!

Кабинет Крота выглядел так, будто владелец прочитал в журнале статью «Как обставить офис успешного бизнесмена» и купил всё по списку, не задумываясь, подходят ли друг к другу кожаный диван, аквариум с золотыми рыбками и икона в углу. На столе стоял чайный сервиз с розочками, рядом тарелка с сушками и ваза с искусственными тюльпанами.

Крот сидел за столом, лысый, плотный, в клетчатой рубашке с расстёгнутым воротом. Усы топорщились над улыбкой, и голубой взгляд излучал ту ласковую доброту, от которой профессиональные мошенники отшатываются быстрее, чем от пистолета.

— Маркуша! Чайку? С сушечками?

— Нет, спасибо. Борис Валентинович, разговор.

— Ну, садись, садись. Какие разговорчики?

Я сел в кресло напротив и положил руки на колени. Ровно. Открыто. Без портфеля, без папок, без бумаг. Разговор устный. Как он любит.

— Квартира на Октябрьской. Сотникова. Двушка.

— А, бабулечка! Помню, помню. Что с ней?

— Её нужно вернуть.

Крот перестал улыбаться. Не мгновенно, а медленно, как гаснет лампочка, когда крутишь реостат. Глаза оставались голубыми и ласковыми, но рот стянулся, и усы опустились.

— Вернуть?

— Да.

— Кому?

— Бабулечке. Сотниковой.

— Маркуша, — он наклонился вперёд, и кресло скрипнуло, — ты с ума сошёл? Я за эту квартирку два ляма отдал. Рейдерам. Судье. Тебе. Два ляма, Маркуша. Это не конфетку вернуть.

— Борис Валентинович, я понимаю расклад. Но расклад изменился.

— Чем изменился?

— Ко мне в контору приходила женщина. С пистолетом. Она знает мою фамилию. Знает про сделку. Знает, что документы фальшивые. Она риелтор, который оформлял покупку для Сотниковой. Профессионал. Не бабка с улицы, а человек, который разбирается в документах.

Крот откинулся в кресле и взял сушку. Надломил пополам. Одну половинку отправил в рот, вторую положил на блюдце.

— С пистолетом, говоришь?

— С ТТ. Старым, но убедительным.

— И ты обосрался?

— Я оценил риск.

— Маркуша, — Крот хрустнул сушкой и вытер усы ладонью, — я тебя десять лет знаю. Ты ни разу не обосрался, ни когда на зону шёл, ни когда оттуда вышел. А тут баба с ржавой пушкой, и ты бежишь ко мне «вернуть»? Ты чего, Маркуша? Она тебе понравилась, что ли?

— Она была при моём сотруднике. Копир слышал весь разговор. Если она пойдёт в полицию...

— В полицию? Баба с левым стволом пойдёт в полицию? Маркуша, ты юрист или кто? Она туда не сунется. У неё самой статья за ствол.

— У неё статья за ствол, у меня за мошенничество. Вопрос, чья тяжелее.

Крот доел сушку и взял вторую. Я ждал. С Кротом нельзя торопить. Крот думает медленно, но когда додумает, отменить нельзя.

— Нет, Маркуша. Не вернём. Два ляма на дороге не валяются. А баба не проблема. Бабу решим.

Мне не понравилось, как он это выговорил. Не от интонации. Крот всегда говорит ласково, даже когда отдаёт приказ бить. От слова «решим». В его словаре «решим» означает не «поговорим», не «договоримся» и даже не «напугаем». «Решим» означает, что два быка из приёмной перестанут играть в телефоны и поедут по адресу, который им дадут.

— Борис Валентинович, она не одна. У неё брат, охранник, здоровый парень. И она не из тех, кого пугают.

— Маркуша, пугают всех. Вопрос, чем и сколько раз. Первый раз приедут, поговорят. Второй раз приедут, покажут. Третий раз не приедут, потому что после второго обычно хватает.

— А если не хватит?

Крот посмотрел на меня, и голубой взгляд стал на градус холоднее.

— Тогда четвёртый. Но до четвёртого, Маркуша, обычно не доходит. У меня за пятнадцать лет ни разу не дошло до четвёртого. Люди понимают. Люди всегда понимают, когда им правильно объясняют.

Я встал.

— Борис Валентинович, я считаю, что это ошибка.

— А я считаю, что ошибка это ты, Маркуша. Ты мне десять лет печати ставишь, и ни разу не пикнул. А тут пикнул. Из-за бабы. Нехорошо.

— Не из-за бабы. Из-за ментов, которые придут, если баба заговорит.

— Не заговорит. Я же говорю, решим.

— Маркуша, ты считай что хочешь. Ты мой нотариус, не мой советник. Твоё дело печать ставить, а не решения принимать. Печать ставишь хорошо. Вот и ставь. А бабу я решу. Сам.

Я вышел из кабинета, прошёл мимо быков, мимо Оксаны с ногтями, мимо вывески «Риэлт-Групп» и сел в машину. Завёл двигатель. Не поехал. Сидел и смотрел на руль.

Крот пошлёт людей. Не сегодня, завтра или послезавтра, но пошлёт. Быков, шаурмщиков, тупых и исполнительных. Приедут к Кривошеевой домой, или к подъезду, или к матери. Поговорят. Покажут. И Кривошеева либо заткнётся, либо нет. Если нет, будет хуже. Для неё. И для меня, потому что она знает мою фамилию, и если с ней что-то случится, первый, к кому придут менты, это я.

Арифметика.

Я достал телефон. Нашёл её номер. Тот, из системы. Набрал.

Пять гудков. Шесть. На седьмом:

— Алло?

Голос резкий, настороженный, с той же злостью, с которой она стояла в моём кабинете два часа назад.

— Анастасия Игоревна, это Генрихов.

— Что?

— Вы в опасности. Не ходите домой сегодня.

Пауза. Я слышал, как на её стороне шумит улица, машины, ветер, чей-то далёкий крик.

— Откуда ты знаешь мой номер?

— Из договора. Я говорил. Анастасия Игоревна, не ходите домой.

— С какого хуя ты мне указываешь, куда мне ходить?!

— Я не указываю. Я предупреждаю. Я был у Агафонова. Он не согласился вернуть квартиру. И он собирается решить вопрос по-другому.

Тишина. Долгая. Я считал секунды по привычке. Четыре. Пять. Шесть.

— Как «по-другому»?

— Пришлёт людей. К вам. Или к вашей матери. Или к обеим сразу.

— Ты мне угрожаешь?!

— Если бы я угрожал, я бы не звонил. Я бы просто дал Агафонову ваш адрес и занялся своими делами. Я звоню, потому что не хочу, чтобы вам сломали что-нибудь. Это создаст мне дополнительные юридические проблемы.

Снова пауза. Короче.

— Юридические проблемы. Тебя волнуют юридические проблемы. Не то, что мне сломают рёбра, а то, что у тебя будут проблемы.

— Анастасия Игоревна, мои мотивы не имеют значения. Результат один: не ходите домой. Переночуйте у матери, у брата, у подруги. Завтра приезжайте ко мне в контору, в десять, как договаривались. Я буду думать, что делать с Агафоновым. У нас мало времени, и его становится меньше с каждым часом.

— «У нас»? С каких пор мы «мы»?

— С тех пор, как вы зашли в мой кабинет с пистолетом. Теперь мы связаны, хотим мы того или нет. Вы знаете про меня. Я знаю про вас. Агафонов знает про нас обоих. Это не «мы» в романтическом смысле, Анастасия Игоревна. Это «мы» в юридическом.

— Пошёл ты со своим юридическим.

— Завтра, десять, контора. До свидания.

Я нажал отбой и положил телефон на пассажирское сиденье. Включил передачу. Поехал.

По дороге в контору я думал о Кривошеевой. Не о ней самой, о ситуации, которую она создала. Месяц назад моя жизнь была простой: контора, клиенты, Крот, печать, зелёный чай, суббота на кладбище, воскресенье с книгой. Механизм, который работает. Точный, смазанный, предсказуемый. А теперь в механизм залетел камень. Каштановый, зеленоглазый, со шрамом на виске и с ТТ, который, скорее всего, даже не стреляет.

И вместо того чтобы выбросить камень, я пытаюсь вписать его в шестерёнки. Потому что выбросить дороже, чем вписать. Пока дороже.

Вечером, когда Копир ушёл и контора опустела, я запер входную дверь и задёрнул шторы. Подошёл к картине на стене, за которой стоял сейф. Банальное место, я знаю. Но банальные места потому и банальные, что работают.

Код: 07-11-1983. Дата рождения отца. Четыре поворота, щелчок, дверца.

Внутри: тридцать тысяч наличкой, пачка, перетянутая резинкой. Копии фальшивых документов за последний год, семь папок, подписанных моим почерком. И тетрадь.

Чёрная. Формат А5. В клетку. Без надписей на обложке. Я купил её десять лет назад, в канцелярском на углу, за сорок рублей, когда вернулся из колонии и решил, что во второй раз буду вести учёт.

Потому что в первый раз попался по глупости. Пожалел старуху, оставил телефон. Старуха позвонила ментам. Менты пришли. Документов не было, учёта не было, и когда адвокат потребовал назвать количество сделок, я не смог. Не потому что скрывал. Потому что не считал.

Во второй раз я считаю.

Я сел за стол с тетрадью и открыл первую страницу. Мой почерк, каллиграфический, ровный. Перьевая ручка, чёрные чернила. Дата, адрес, фамилия хозяина, фамилия подставного, сумма, процент Крота, мой процент. Строчка за строчкой. Страница за страницей.

Первая запись: 12 марта 2015 года. Квартира на Ново-Садовой. Хозяин Петренко Г. А., 68 лет, вдовец. Подставной Гришин И. И. Сумма 1,8 миллиона. Крот 70%, я 15%, рейдеры 15%.

Я перевернул страницу. Вторая запись. Третья. Десятая.

Страница пятая: Зимин Николай Степанович, 73 года. Однушка на Стара-Загоре. Сумма 1,2 миллиона. Подставной Кукушкин А. В. Дата: сентябрь 2016-го. Примечание, моим почерком: «Хозяин выселен. Родственников нет. Переехал неизвестно куда.»

Неизвестно куда. Я знал куда. На лавочку. Зимой. В минус двадцать. Мне потом рассказали, случайно, через полгода. Крот упомянул, между сушкой и чаем: «А помнишь Зимина, с Стара-Загоры? Помёр, бедолага. Замёрз на улице. Ну, бывает.»

Бывает.

Я листал дальше. Страница десятая. Пятнадцатая. Двадцатая. Имена, адреса, суммы. Сорок одна запись за десять лет. Сорок одна квартира. Сорок один человек, который остался без жилья, потому что я поставил печать.

Некоторых я помнил. Петренко, который пришёл в контору через год и кричал, что я мошенник, а я вызвал полицию и его забрали за хулиганство. Ткачёву, которая стояла у подъезда с чемоданом и плакала, пока новые жильцы меняли замки. Куликова, который написал жалобу в нотариальную палату, и жалобу потеряли, потому что Крот знал нужного человека в палате.

Некоторых не помнил. Просто строчки. Фамилия, адрес, сумма. Люди, превращённые в бухгалтерию.

Страница тридцать девятая. Предпоследняя запись: Сотникова Вера Павловна, 72 года. Двушка, Октябрьский район, третий этаж. Подставной Демченко С. Г. Сумма 2,3 миллиона. Дата: месяц назад.

Последняя запись: пусто. Потому что последней ещё нет. Или потому что последней не будет.

Я закрыл тетрадь и положил её на стол. Рядом с печатью. Справа. Хотя тетрадь обычно лежит в сейфе, а не на столе. Но сейчас мне хотелось видеть их рядом, тетрадь и печать, чёрное и синее, учёт и инструмент.

Зачем я веду эту тетрадь?

Страховка, говорил я себе десять лет. Если Крот кинет, если прижмут, если второй раз сяду, тетрадь можно отдать следствию в обмен на сотрудничество. Тетрадь, это не просто записи. Это сорок одно дело, которые можно возбудить. Это Крот на пятнадцать лет строгого. Это рейдеры, судьи, подставные. Вся цепочка.

Страховка. Так я говорил себе.

Но страховку не перечитывают каждый вечер. Страховку не листают, вглядываясь в фамилии, как в некролог. Страховку не держат рядом с Достоевским на полке, между «Преступлением и наказанием» и «Братьями Карамазовыми».

Копир однажды ткнул пальцем в чёрную тетрадь. «Рабочие записи.» Копир кивнул и больше не лез. Копир не из тех, кто спрашивает дважды. Копир из тех, кто запоминает, что не надо спрашивать.

Я убрал тетрадь в сейф. Закрыл дверцу. Четыре поворота. Картина на место.

Сел за стол. Хотел чай. Потянулся к чашке.

Чашки не было.

Справа, где она стояла каждый день, семь лет подряд, на расстоянии ладони от печати, было пусто. Белый фарфор с трещиной уехал в сумке Кривошеевой вместе с ржавым ТТ и папкой документов.

Я достал пластиковый стаканчик. Тот самый, с чужой помадой, который Копир вымыл, но не отмыл. Налил воды из чайника. Не чай. Воду. Потому что без чашки пить чай неправильно. Нарушение порядка. А воду из пластика пить можно, это не ритуал, а функция.

Телефон на столе показывал 21:47. За окном темно, Красноармейская пустая, только фонарь качался от ветра, и его тень ходила по потолку, как маятник.

Я набрал номер Кривошеевой. Трубку сняли на втором гудке.

— Анастасия Игоревна. Это Генрихов. Вы забрали мою чашку.

— Знаю.

— Она единственная.

— У тебя есть пластиковые.

Пауза. Я смотрел на пластиковый стаканчик с водой и с чужой помадой.

— Анастасия Игоревна. Я поговорил с Агафоновым. Приезжайте завтра. В десять. Есть о чём разговаривать.

— Завтра в десять. Буду.

— Без пушки.

— Без обещаний.

Она отключилась первой. Я положил телефон на стол и допил воду из пластика.

За стеной, в приёмной, тикали настенные часы. Копир вешал их год назад, криво, и я дважды просил перевесить, но Копир каждый раз вешал ещё кривее, и я плюнул. Теперь часы висели под углом в пять градусов, и тикали, как сердце пьяного. Неровно.

Я взял портфель, выключил свет в кабинете и вышел в приёмную. Запер дверь конторы. Ключ повернулся два раза, замок щёлкнул.

На улице было холодно. Октябрь в Самаре, сырой, с низким небом. Я дошёл до машины, сел, завёл двигатель и посидел минуту, глядя на освещённое окно конторы. Нет, не освещённое. Я выключил свет. Тёмное окно. Тёмная контора. Тёмный кабинет с сейфом, в котором лежит тетрадь, где записаны сорок одна фамилия, сорок один адрес и сорок одна сумма.

И пустое место на столе, где стояла чашка.

Телефон зазвонил, когда я выезжал со стоянки. Крот.

— Маркуша!

— Борис Валентинович.

— Адресок бабёнки скинь. Которая с пушкой приходила. Мои ребятки завтра с утречка заедут, побеседуют.

— Не знаю адреса.

— Маркуша, ты нотариус. Ты всё знаешь. Не ебри мне мозги. Адресок скинь, и забудь. Я сам разберусь, тебе даже пальчиком шевелить не придётся.

— Борис Валентинович, я не знаю её домашнего адреса. В документах только рабочий телефон.

— Ну так рабочий скинь. Мои ребятки найдут.

Я стоял на светофоре. Красный. Длинный, как на всех перекрёстках Самары.

— Скину.

— Вот и ладненько. И, Маркуша, не переживай. Всё будет тихенько. Ребятки вежливые. Просто поговорят. Объяснят. Без мордобоя. Ну, почти без мордобоя.

Он засмеялся. Тихо, ласково, как смеются добрые дедушки над внуками.

Я нажал отбой, и светофор переключился на зелёный.

Я не скину ей рабочий телефон. Её уволили три недели назад, рабочий не отвечает. Крот потыкает в пустоту и решит, что я дал правильный номер, а баба просто сменила симку. Это купит день, может два. Не больше.

Дальше Крот найдёт сам. У Крота есть люди в паспортном. У Крота есть люди везде. Вопрос времени, не вопрос возможности.

Значит, завтра в десять мне нужно придумать, как вернуть квартиру Сотниковой, не потеряв голову. Свою. Буквально.

Я припарковался у дома, поднялся на четвёртый этаж и открыл квартиру. Тёмная, тихая, с запахом мебельного лака и чистого белья. Разулся у порога. Повесил пиджак. Расстегнул рубашку, но не снял.

Прошёл на кухню. Открыл шкафчик, где стояли две кружки: одна запасная, с логотипом нотариальной палаты, казённая, некрасивая. Вторая, мамина, с цветочками. Мама подарила три года назад, на день рождения. Я из неё ни разу не пил, потому что пил из фарфоровой, из той, которую забрала Кривошеева.

Достал мамину кружку. Розовую. С ромашками. Поставил на стол. Налил чай, зелёный, без сахара.

Не стал пить. Ромашки на кружке улыбались жёлтыми серединками, и пить из них чай казалось неправильным. Не потому что кружка плохая. Потому что не та.

Телефон лежал на столе. Номер Кривошеевой в истории вызовов, третий сверху. Я смотрел на экран и думал о тетради в сейфе, о сорока одной строчке, о Зимине с лавочки, о Кривошеевой с пистолетом, о Кроте с сушками.

Завтра в десять.

Я поставил кружку с нетронутым чаем в раковину, выключил свет и пошёл спать.

В дверь позвонили.

Половина одиннадцатого. Я не жду гостей. Я никогда не жду гостей, потому что гостей у меня не бывает.

Звонок повторился. Длинный, настойчивый.

Я подошёл к двери и посмотрел в глазок.

Копир. Без куртки, в одних кедах, с перекошенными очками на носу.

Я открыл.

— Лёня, половина одиннадцатого.

— Я знаю! Простите! Но в контору залезли! Витрина разбита, дверь открыта, я шёл мимо, увидел, внутри кто-то был, я не заходил, я сразу сюда, бегом!

— Кто?

— Не знаю! Я не видел! Но на двери написано. Краской. Красной.

— Что написано?

Копир снял очки, протёр их дрожащей рукой и надел обратно.

— «Печать, скинь бабу, или следующий ты.»