ГЛАВА 1. ТТ

* * *

Я стою в кабинете нотариуса с пушкой в руке и понимаю, что идея была хреновая.

Не потому что страшно. Потому что он не боится.

Сидит за столом, худой, в костюме, в очках с золотой оправой, и смотрит на меня так, словно я пришла оформлять доверенность, а не убивать его. Печать справа. Ручка слева. Чашка по центру, белая, фарфоровая, с чаем, от которого поднимается пар. Всё на своих местах. Включая его самого.

— Генрихов?

— Да. Садитесь. Чай?

Я чуть не опустила ствол от этого «чай». Какой, блядь, чай?! Я месяц до этого не спала, жрала валерьянку горстями, обегала три инстанции и проиграла суд. Я потеряла работу, залезла в долги, и семидесятидвухлетняя женщина, которую я должна была защитить, живёт у соседки в проходной комнате, потому что ВОТ ЭТОТ человек шлёпнул печатью по бумажке, и двушка на Октябрьской перестала быть Верой Павловной.

— КАКОЙ ЧАЙ?!

Он даже не дёрнулся. Сидел, сложив руки на подлокотниках, и разглядывал меня с тем выражением, с которым, наверное, разглядывал документы. Спокойно. Внимательно. Оценивающе.

— Вы отобрали квартиру у семидесятидвухлетней женщины! Которая жила там месяц! Которая купила на последние деньги! А ты своей печатью шлёпнул, и всё забрал!

— Сядьте. Пожалуйста.

— Я НЕ СЯДУ! Я СТРЕЛЯЮ!

Он чуть наклонил голову, и я увидела, что за стёклами очков он рассматривает не моё лицо, а пушку. Он рассматривал ТТ, как рассматривал бы поддельную доверенность, выискивая дефекты.

— ТТ образца тысяча девятьсот тридцатого года, если не ошибаюсь. Токарев. Хороший пистолет. Был хорошим, когда его чистили и смазывали. Судя по ржавчине на стволе, его не чистили лет десять. Без масла, без ухода, в тумбочке. Шансы на выстрел, пятьдесят на пятьдесят. И это оптимистичная оценка.

Я сжала рукоятку крепче. Пальцы были мокрые, и пластик скользил, но я держала ровно, двумя руками, как в кино. В кино всегда двумя руками. Правда, в кино героиня обычно знает, заряжен ли пистолет.

Я не знала.

— А если выстрелит, — он продолжал тем же тоном, ровным, тихим, чётким, — вам статья сто пятая. Убийство. От восьми до двадцати. Вам тридцать два? Выйдете в сорок четыре, если повезёт с судьёй. Квартира не вернётся. Вера Павловна умрёт в приюте. И вы потеряете всё, что ещё не потеряли. А потеряли вы пока немного, Анастасия Игоревна. Работу и нервы. Это поправимо.

Я отступила на полшага.

Не потому что он прав. Потому что он знал моё имя. И отчество.

— Откуда ты...

— Я нотариус. Я оформлял сделку по квартире на Октябрьской. Ваше имя фигурирует в документах как риелтор покупателя. Кривошеева Анастасия Игоревна, агентство «Волга-Дом», стаж семь лет. Уволена три недели назад.

Он перечислял мою жизнь, как пункты договора. Без эмоций. Без пауз. С точностью, от которой хотелось швырнуть в него этот ТТ, не стреляя, просто чтоб замолчал.

— Тогда что? — я услышала свой голос, и он был тише, чем секунду назад. — Что ты предлагаешь? Потому что, если ты сейчас скажешь «ничего», я нажму на курок. Пятьдесят на пятьдесят, ты сам сказал.

— Я предлагаю чай. Садитесь. Кладите пистолет на стол. И разговариваем. Как цивилизованные люди. С пушкой и печатью за одним столом.

Секунд десять ни один из нас не двигался, и за эти десять секунд я успела подумать о Вере Павловне, о маме, о Косте, о юристе за двести тысяч, который проиграл суд, даже не вспотев, о тумбочке отца, из которой я достала эту чёртову железяку, не проверив, есть ли патроны.

Я села.

Пушка легла на стол, рядом с печатью. Тяжёлый ржавый ТТ и тяжёлая блестящая печать. Рядом. Как два аргумента из разных миров. Его и моего.

Он встал, подошёл к тумбочке в углу и включил чайник. Электрический, белый, с накипью по краям. Достал вторую чашку, пластиковую, одноразовую, налил кипяток, бросил пакетик.

— У меня только зелёный.

— Мне всё равно.

— Зря. Зелёный успокаивает.

— Мне не нужно успокаиваться. Мне нужна квартира.

Он поставил пластиковую чашку передо мной и сел обратно. Взял свою, фарфоровую, поднёс к губам и сделал глоток. Медленно. Как человек, которому не тыкают пистолетом в грудь. Как человек, который пьёт чай каждый день в это время и не собирается менять привычку ради какой-то бабы с ржавым ТТ.

Я ненавидела его в эту секунду так сильно, что взяла чашку. Пластиковую. Одноразовую. И сделала глоток, потому что руки нужно было чем-то занять, иначе я схватила бы пушку обратно.

— Рассказывайте, — он снял очки и начал протирать линзы белым платочком. — С самого начала. Что произошло с квартирой.

— Ты и так знаешь. Ты её оформил.

— Я знаю свою часть. Расскажите вашу.

Я поставила чашку. Руки были заняты, и это помогало, но злость никуда не делась, она просто ушла глубже, под рёбра, где сидела привычно и плотно, как сидела последний месяц.

— Вера Павловна Сотникова. Семьдесят два года. Пенсия четырнадцать тысяч. Муж умер пятнадцать лет назад. Детей нет. Жила в коммуналке тридцать лет, копила, продала комнату, добавила, купила двушку на Октябрьской. Я нашла ей эту квартиру. Я проверила документы. Чистая сделка, без обременений, без залогов, без долгов. Мы оформили. Она въехала. Месяц жила. Цветы посадила. Фотографию мужа повесила. Шторы новые купила, зелёные, потому что зелёный цвет, по её словам, это жизнь.

Я замолчала, потому что горло сжалось. Нет. Не от слёз. От злости. От того, что сижу напротив человека, который всё это сломал, и пью его поганый зелёный чай.

— Через месяц пришли двое. С документами. Договор купли-продажи, датированный тремя месяцами раньше. Предыдущий хозяин якобы продал квартиру раньше, чем продал её нам. Документы заверены нотариусом. Генрихов М. Э. Это ты?

— Это я.

— Предыдущий хозяин был за границей. Он ничего не продавал.

— Я знаю.

— Ты ЗНАЕШЬ?!

Я встала. Стул отъехал и ударился о стену. Пушка лежала на столе, и я не смотрела на неё, я смотрела на него, на его худое лицо с впалыми щеками, на тонкие губы, на очки, которые он держал в руке, и протирал, протирал этим своим платочком, будто ничего не происходит.

— Сядьте, Анастасия Игоревна.

— Ты знал, что документы поддельные, и заверил?!

— Сядьте. И я объясню.

— ОБЪЯСНИ СТОЯ!! Объясни, как ты заверяешь фальшивые документы и потом спокойно пьёшь чай из своей ёбаной фарфоровой чашечки!!

Он надел очки. Убрал платочек в карман. Посмотрел на меня, и в его серо-голубых глазах за стёклами не было ни страха, ни стыда, ни раскаяния. Была арифметика.

— Я оформил. По заказу. Есть человек, его зовут Борис Валентинович Агафонов. Кличка Крот. Он занимается этим профессионально. Находит объекты, готовит документы, привозит мне на заверение. Я ставлю печать. Квартира уходит. Стандартная работа.

— Стандартная?!

— Для меня. Да. Квартира Веры Павловны одна из многих.

Я опустилась на стул. Не села, а именно опустилась, потому что ноги перестали слушаться. Нет, не ноги. Голова. Голова перестала вмещать то, что он говорит. Одна из многих.

— Сколько?

— Квартир?

— Сколько квартир вы... ты... отжал?

Он отпил чай. Спокойно.

— За десять лет работы с Агафоновым, около сорока.

— СОРОКА?!

— Примерно. Точнее в тетради.

— Какой тетради?

Пауза. Он поставил чашку на стол. Ровно по центру.

— Неважно.

— Очень важно.

— Анастасия Игоревна. Вы пришли за квартирой Сотниковой. Не за тетрадью. Тетрадь вас не касается.

— Сорок квартир! Сорок бабушек на улице!

— Не все бабушки. Были и дедушки. И не все на улице. Некоторые к родственникам. Некоторые в дома престарелых.

Я схватила чашку, его чашку, фарфоровую, и замахнулась, и он не пошевелился. Сидел и смотрел. Я держала чашку над головой, горячий чай капал мне на запястье, и он ждал. Терпеливо. Как ждут, когда клиент дочитает договор.

Я поставила чашку обратно. Мимо блюдца. Чай плеснул на стол, на бумаги, и он даже не дёрнулся промокнуть.

— Верни квартиру Веры Павловны.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Это разные юридические категории, Анастасия Игоревна. «Не хочу» означает, что возможность существует, но я ей не пользуюсь. «Не могу» означает, что возможности нет. На данный момент квартира оформлена на подставное лицо, через цепочку сделок, каждая из которых заверена. Чтобы отменить, нужно пройти всю цепочку обратно. А цепочку контролирует Агафонов. Не я.

— Тогда зачем мне разговаривать с тобой?

Он снова снял очки. И я заметила, что без очков он выглядит иначе. Не мягче, нет. Голее. Будто снял не оптику, а часть брони. Серо-голубые, светлые, с красными прожилками на белках от бессонницы.

— Потому что я могу. Не сейчас. Но могу. Я оформил отчуждение, я могу оформить возврат. Если Агафонов согласится.

— А он согласится?

— Нет.

— Тогда какого хуя мы тут сидим?!

— Потому что Агафонов может не согласиться добровольно, но может согласиться вынужденно. Есть рычаги.

— Какие?

— Вы задаёте правильные вопросы, Анастасия Игоревна. Но неправильному человеку. Я нотариус. Я работаю с бумагами. Не с рычагами. Рычаги, это ваша территория.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на него. Худой. В костюме. С перьевой ручкой слева и печатью справа. С чашкой, которую я залила его же чаем. С платочком в нагрудном кармане. С пробором, ровным настолько, что хотелось провести по нему пальцем и сбить, просто чтобы хоть что-то в нём перестало быть идеальным.

— Почему ты мне помогаешь?

— Я не помогаю. Я минимизирую риск. Вы знаете мою фамилию, мой адрес, мою профессию. Вы пришли с оружием. При моём сотруднике. Если вы пойдёте в полицию, у меня будут проблемы. Если я помогу вам вернуть одну квартиру, проблемы будут меньше.

— Одну?!

— Одну. Вашу. Остальные меня не касаются.

— Сорок квартир тебя не касаются?!

— Сорок квартир, это мой бизнес. Одна квартира Сотниковой, это ваш. Не путайте.

Я хотела заорать. Я хотела швырнуть чашку, пушку, стул, его самого вместе с его ёбаной педантичностью. Но вместо этого я сжала кулаки под столом, медленно, по одному пальцу, как делаю на тренировке, когда штанга не идёт. Сжала. Подержала. Разжала.

— Хорошо. Допустим, ты мне помогаешь. Допустим, мы возвращаем квартиру. Что взамен?

— Вы не идёте в полицию. Вы не упоминаете мою фамилию. Вы забываете, что были в этом кабинете, с этим пистолетом, и слышали то, что слышали.

— А если я соглашусь, и ты кинешь?

— Я нотариус. Кидать клиентов, не мой профиль.

— Я не клиентка. Я баба с пушкой.

И тут он улыбнулся.

Нет, не улыбнулся. Дёрнул уголком рта, коротко, на полсекунды, и этот полувздёрг был таким неожиданным на его каменном лице, что я на секунду забыла, зачем пришла.

— Именно поэтому и помогаю, Анастасия Игоревна. Клиентов я кидаю. Баб с пушкой, нет. Баба с пушкой может вернуться. А клиент, максимум, напишет жалобу в нотариальную палату.

Я встала. Взяла пушку со стола. Сунула в сумку, глубоко, под папку с документами Веры Павловны, которую таскала с собой каждый день последний месяц.

— Когда?

— Мне нужно время. Я свяжусь с Агафоновым. Выясню расклад. Перезвоню вам.

— У тебя нет моего номера.

Он повернул к себе монитор и пощёлкал мышкой. Три секунды.

— Восемь девять шесть, четыреста двенадцать, семьдесят один, четырнадцать. Это ваш?

— Откуда?..

— Из договора. Вы оставляли контактный телефон, когда оформляли покупку для Сотниковой. Все данные в системе.

Я перекинула ремень сумки через плечо, и мой локоть задел чашку. Его чашку. Фарфоровую. Она качнулась, и я машинально поймала её, прежде чем она упала. Поймала и зачем-то не поставила обратно. Держала в руке. Белая, тёплая, с трещиной у ручки. Единственная живая вещь в этом мёртвом кабинете.

— Верни квартиру. Или я приду ещё раз.

— Приходите. Но без пушки. Пушка неубедительна. Вы убедительны без неё.

Я развернулась и пошла к двери, и только в коридоре обнаружила, что всё ещё держу его чашку. Фарфоровую. С трещиной. С остатками зелёного чая на дне.

В приёмной сидел его секретарь, тощий парень в совиных очках, и смотрел на меня так, так, словно я выходила из горящего здания. Бледный, с открытым ртом и карандашом, застрявшим между пальцев.

— Вы... вы уходите?

— Ухожу.

— С... с пистолетом?

— С пистолетом.

— И... с чашкой?

Чашка белела в моей ладони.

— И с чашкой.

Вышла на Красноармейскую, и осенний воздух ударил по лицу, мокрый, холодный, с привкусом бензина от стоянки через дорогу. Я прошла два квартала, прежде чем остановилась, прислонилась к стене какого-то магазина и поняла, что чашка всё ещё у меня.

Зачем я её взяла?

Не знаю. Рука сама. Как с пушкой, только наоборот. Пушку я взяла, чтобы напугать. Чашку, чтобы... что? Забрать у него что-то? Хоть что-нибудь? Потому что он забрал у Веры Павловны квартиру, а я не смогла забрать у него ничего, кроме посуды?

Блядь, Кривошеева. Ты пришла с пистолетом и ушла с чашкой. Великий переговорщик, ёб твою мать.

Я достала телефон и набрала Костю.

— Ась?

— Костя. Я была у нотариуса.

— Того самого?! Который подписал?!

— Того самого.

— И что?! Ты ему вмазала?! Ты ему...

— Я попила чай.

Тишина в трубке. Потом Костя замолчал на пару секунд, и я представила, как он стоит на посту у входа в торговый центр, в чёрной форме, двадцатисемилетний, девяносто пять килограммов, и пытается понять, почему его старшая сестра, которая клялась «уничтожить этого мудака», попила с ним чай.

— Ась, ты в порядке?

— Я в порядке. Он будет помогать. Или сделает вид, что будет. Не знаю пока.

— А если не будет?

— Тогда я приду ещё раз. Не с чаем.

— Ась, давай я ему морду набью. Я серьёзно. Я приеду, найду эту контору...

— Костя, нет. Морда не решает. Морда создаёт статью. А мне нужна квартира, не статья.

— Но...

— Нет. Я сама. Как всегда. Ты мне нужен, но не для мордобоя. Потом объясню.

Я нажала отбой и постояла ещё минуту, глядя на чашку. Трещина шла от ручки вниз, тонкая, точно кто-то провёл ногтем. На дне, зелёные разводы и маленький скол. Видно, что пили из неё годами. Одни и те же руки. Длинные, с тонкими пальцами, с перстнем на безымянном. Руки, которые ставят фальшивые печати на фальшивые документы, а потом протирают очки белым платочком.

Тварь. Аккуратная, педантичная, вежливая тварь.

Но тварь, которая может вернуть квартиру. Если не соврёт. Если не кинет. Если эти его «пятьдесят на пятьдесят» работают не только для пистолетов, но и для обещаний.

Я убрала чашку в сумку, рядом с пушкой и папкой, и пошла домой.

Дома, на съёмной, в чужой однушке на пятом этаже, с чужой мебелью и чужими обоями, я достала всё и разложила на столе. Пушка слева. Папка посередине. Чашка справа.

Как у него. Печать справа. Ручка слева. Чашка по центру.

Только у меня вместо ручки папка с документами на чужую квартиру, а вместо печати ржавый ТТ. И кот, которого нет, потому что хозяин не разрешает.

Я открыла папку. Двадцать шесть документов. Выписка из Росреестра. Договор купли-продажи. Акт приёма-передачи. Квитанции. Решение суда первой инстанции. Отказ. Всё по датам, по номерам, с моими пометками на полях. Семь лет в риелторском бизнесе научили одному: фиксировать всё. Каждую цифру. Каждую дату. Каждую фамилию. Потому что бумага не врёт. Люди врут. Нотариусы врут. А бумага хранит.

Генрихов М. Э. Печать. Подпись. Дата. Вот он, на странице четырнадцатой, под фальшивым договором. Его оттиск. Его фамилия. Его преступление.

И его обещание вернуть.

Я набрала Веру Павловну. Три гудка. Четыре.

— Алло? — голос тихий, с хрипотцой, и сразу видно, что ждала звонка. Что сидела с телефоном у кровати и ждала, потому что больше ждать нечего и некого.

— Вера Павловна, это Ася.

— Доченька! Как ты? Ты покушала?

Я зажмурилась. Семьдесят два года, живёт в чужой комнате, спит на раскладушке, а спрашивает, покушала ли я.

— Покушала, Вера Павловна. Я была у нотариуса.

— Того самого?

— Того самого. Генрихова.

— И что он сказал, доченька?

Чашка. Пушка. Папка. Всё на столе.

— Он сказал, что вернёт квартиру.

— Правда?! Правда-правда?!

— Правда, Вера Павловна.

— Доченька... а если он обманет?

Я взяла ТТ со стола. Тяжёлый, ржавый, холодный. Отцовский. Из тумбочки, которую мать ни разу не открывала после похорон. Десять лет он лежал в темноте, рядом с отвёрткой и пачкой старых квитанций, и ждал.

— Не обманет, Вера Павловна. Или я его убью. Одно из двух.

— Ася! Не говори так!

— Шучу.

Я нажала отбой, положила пушку обратно в сумку и пошла в ванную, потому что от зелёного чая и адреналина мне стало тошнить, а на пустой желудок тошнит сильнее, чем на полный.

Телефон зазвонил, когда я стояла над раковиной.

Незнакомый номер.

— Анастасия Игоревна. Это Генрихов. Вы забрали мою чашку.

— Знаю.

— Она единственная.

— У тебя есть пластиковые.

Пауза. Я представила, как он сидит в своём кабинете, перед пустым местом, где стояла чашка, и протирает очки.

— Анастасия Игоревна. Я поговорил с Агафоновым. Приезжайте завтра. В десять. Есть о чём разговаривать.

— Завтра в десять. Буду.

— Без пушки.

— Без обещаний.

Я положила трубку и вымыла его чашку. Тёплой водой, без моющего средства, аккуратно, чтобы не задеть трещину. Поставила на полку. Белая фарфоровая чашка между пластиковыми тарелками и стаканом из «Икеи». Чужая вещь в чужой квартире.

Завтра в десять.

Я залезла в сумку, достала пушку и впервые за месяц проверила магазин.

Пустой.