ПРОЛОГ. ПЕЧАТЬ

* * *

Семь ноль-ноль. Завод часов.

Я взял «Тиссо» с тумбочки и покрутил головку, пока секундная стрелка не дрогнула ровно на двенадцати. Двадцать три оборота, каждое утро, без пропусков, без выходных. Отец учил: механизм живёт, пока его заводят. Перестанешь заводить, механизм встанет. Отец встал шесть лет назад, за рабочим столом, с печатью в правой руке и недописанным завещанием под левой.

Я застегнул ремешок и пошёл в ванную.

Душ. Рубашка, белая, третья на полке слева. Рис в мультиварке, яйцо всмятку, чай зелёный, без сахара, из белой фарфоровой чашки. Единственная нормальная чашка в моей жизни, если подумать. Остальное, и люди, и вещи, казённый пластик.

В восемь пятнадцать я открыл контору.

Протёр стол влажной салфеткой, хотя вчера уборщица вымыла. Уборщица моет для чистоты. Я протираю для порядка. Разные вещи. Расставил: печать справа, ручка «Паркер» слева, чашка по центру, пустая. Чай позже, после первого клиента, когда руки разогреются и голова включится на полную.

Входная дверь хлопнула, и по коридору зашаркали кеды Копира.

— Доброе утро, Марк Эдуардович!

Лёня Зубков, двадцать шесть лет, мой секретарь, мой архивист, мой подай-принеси и единственный человек на земле, который носит очки крупнее моих. Совиные, круглые, с толстыми линзами. Он думает, что копирует мой стиль. Он ошибается так сильно, что даже поправлять жалко.

— Доброе. Расписание.

Копир полез в карман куртки, вытащил мятый листок и расправил его о бедро, потому что гладить бумагу о стол в моём кабинете он не решался с первого рабочего дня.

— Девять ноль-ноль, Ковалёва, завещание. Десять, Петров, доверенность на автомобиль. Одиннадцать, пусто. Двенадцать...

Он запнулся.

— Агафонов.

— Так точно, Марк Эдуардович. Борис Валентинович. Агафонов.

— Новый объект?

— Да. Квартира. Октябрьский район. Двушка. Панелька. Третий этаж.

Я снял очки и достал платочек из нагрудного кармана. Белый, отглаженный, сложенный в четыре раза. Протёр левую линзу, потом правую. Медленно.

— Хозяйка?

— Пенсионерка. Одинокая. Сотникова Вера Павловна. Семьдесят два года.

Я надел очки и посмотрел на Копира. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал листок так, что тот трещал по сгибу.

— Лёня.

— Да?

— Чай.

— Сейчас!

Он выскочил из кабинета, и я остался один.

Пенсионерка. Одинокая. Двушка. Стандартная комплектация, если так можно выразиться. Крот привезёт документы, я заверю, квартира уйдёт. Как десятки до неё. Как все за последние десять лет, с тех пор как я вернулся из колонии и решил, что буду делать то же самое, только умнее.

Отец заверял завещания. Настоящие. Для настоящих людей, которые приходили в контору, садились в это самое кресло и диктовали последнюю волю, потому что доверяли нотариусу Генрихову. Двадцать пять лет без единого нарушения. Грамота от палаты. Фотография на стене, рядом с моим дипломом и лицензией. Он смотрит оттуда каждый день, в белой рубашке, с печатью в руке, с той самой улыбкой, которая у меня не получается, сколько ни пробуй.

Я заверяю фальшивые. Для людей, которые не садятся, а кладут конверт на стол и уходят, потому что им не нужна моя подпись. Им нужна моя печать. Один щелчок, один оттиск, и чья-то двушка в панельке на третьем этаже перестаёт быть чьей-то.

Печать та же. Руки другие.

Достоевский: «Тварь я дрожащая или право имею?» Ни то, ни другое, Фёдор Михайлович. Я нотариус. С печатью. Без права. И дрожь у меня только в левом веке, когда не высыпаюсь.

Копир принёс чай. Я сделал глоток. Горячий, правильной температуры, ровно семьдесят градусов. Копир научился за полтора года. Единственное, чему он у меня научился без ошибок.

В девять пришла Ковалёва с завещанием. Честная, настоящая старушка, которая хотела оставить квартиру внучке. Я оформил. Тщательно, аккуратно, по закону. Каждую букву. Каждую запятую. Как учил отец.

В десять пришёл Петров с доверенностью на «Ладу Гранту». Тоже настоящий. Тоже по закону. Два клиента за утро, оба чистые, оба легальные. Семьдесят процентов моей работы выглядят именно так: тихо, правильно, скучно. Если бы кто-то заглянул со стороны, он увидел бы образцового нотариуса в образцовом кабинете с образцовой печатью.

Оставшиеся тридцать процентов кормят лучше, чем первые семьдесят. И за них я когда-нибудь сяду снова, если повезёт. Или не встану, если не повезёт.

В двенадцать пришёл Крот.

Борис Валентинович Агафонов, пятьдесят два года, три ходки, лысый, с пышными светлыми усами и голубыми глазами, которые врали убедительнее любого поддельного документа. Глаза доброго деда. Деда, который даёт конфетку и забирает квартиру.

— Маркуша!

Он вошёл, не постучав, сел в кресло для клиентов и положил на стол коричневую папку.

— Документики на квартирку. Октябрьская. Бабушка Сотникова. Вот доверенность, вот договорчик. Всё чистенько, всё аккуратненько.

Я открыл папку. Доверенность на имя подставного, договор купли-продажи, датированный тремя месяцами раньше, когда настоящий хозяин, предыдущий владелец, находился за границей и ничего не продавал. Подпись поддельная, но качественная. Печать предыдущего нотариуса, тоже поддельная, но качественная. Крот работал с хорошими специалистами. Моя задача проста: заверить следующий шаг в цепочке, поставить свою печать, сделать схему непробиваемой в суде. На первый взгляд.

— Борис Валентинович.

— Маркуша?

— Бабушка знает?

— А зачем бабушке знать? Бабушка поживёт, порадуется, а через месячик к ней придут вежливые люди с вежливыми документиками и вежливо попросят съехать.

Он улыбнулся. Добрыми голубыми глазами. Мне захотелось протереть очки, но я не стал. Не при нём. При нём я не показываю, что думаю.

— Заверяй, Маркуша. Времени мало, людей много, квартирок тоже.

Я взял печать. Тяжёлая, металлическая, с гербом и моей фамилией по кругу. Генрихов М. Э. Нотариус. Самарская область. Занёс над бумагой и на секунду задержал.

Секунда. Не больше.

Потом опустил. Щелчок. Оттиск. Чёткий, ровный, синий. Двушка на Октябрьской, третий этаж, панелька, цветы на подоконнике, фотография мужа на стене, пенсионерка Вера Павловна Сотникова, семьдесят два года, одинокая, больше не хозяйка.

Крот забрал папку, похлопал меня по плечу и вышел, насвистывая.

Я сидел за столом и смотрел на печать. Справа, как всегда. На своём месте. Как всегда.

Копир заглянул из приёмной.

— Марк Эдуардович, обед?

— Нет. Позже.

Позже не получилось. Позже вообще не получилось, потому что через месяц дверь моего кабинета открылась без стука, и Копир влетел с лицом белее моей рубашки.

— Марк Эдуардович... тут... клиентка.

— Пусть подождёт. Я занят.

— Она не будет ждать. Она... с предметом.

Я поднял глаза от бумаг.

— С каким предметом?

— Похожим на... на пистолет. Или на зажигалку. Очень большая зажигалка. Которая очень похожа на пистолет. Я не уверен, Марк Эдуардович, но она держит его двумя руками, а зажигалку двумя руками обычно не держат, если только...

— Лёня.

— Да?

— Пусть войдёт.

Я поставил чашку ровно по центру стола. Выпрямил спину. Положил руки на подлокотники.

Дверь открылась.

Женщина. Лет тридцати, может чуть больше. Каштановые волосы, стянутые в хвост. Зелёные глаза, злые даже без повода, а сейчас, с поводом, они горели так, что хотелось отвернуться. Шрам на правом виске, маленький, розовый, свежий. Куртка тёмная, джинсы, кроссовки. В правой руке, ТТ. Старый, потёртый, с ржавчиной на стволе. Дуло смотрело мне в грудь, и рука у неё не тряслась.

— Генрихов?

— Да.

— Ты подставил меня. Ты сломал мне жизнь. Ты выкинул бабушку на улицу. Теперь или ты всё исправляешь, или я тебя стреляю.

Я посмотрел на пушку. Потом на неё. Потом снял очки и достал платочек. Протёр линзы. Медленно. Тщательно. Сложил платочек. Убрал в карман. Надел очки.

— Стреляйте. Но тогда квартиру не вернёте. А я верну. Если договоримся.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»