ГЛАВА 1. ТАЧКА

* * *

* * *

Колесо скрипело так, что хотелось его придушить. Если бы у колеса было горло, я бы уже это сделала, потому что терпение у меня закончилось где-то на третьем километре, а до площадки оставался ещё один.

Промышленная улица тянулась вдоль бетонных заборов, за которыми что-то гудело и лязгало. Левая рука онемела от холодильника, правая горела от верёвки, которой я привязала радиатор к тачке. Трубы волочились сзади, цепляясь за каждую трещину в асфальте.

Я остановилась, перехватила ручки и вытерла лоб рукавом куртки. Куртка была чужая, мужская, камуфляжная, купленная за пятьсот рублей на барахолке. Мне великовата, но зато карманы глубокие, и в них помещается всё: ключи, телефон, гаечный ключ, ломик.

Ломик. Полметра, железный, тяжёлый. Мой рабочий инструмент. Выламывать арматуру из бетона, откручивать то, что не откручивается, и отмахиваться от бродячих собак.

Собак я боюсь. С детства. Покусала дворняга во дворе, когда мне было семь, и с тех пор каждую я обхожу по дуге, даже если она на поводке и в наморднике.

Раньше я носила металл на «Лом-3», в пригороде. Ближе к стройке, удобнее. Но приёмщик там, жирный мужик в засаленной жилетке, платил две тысячи за то, за что должен платить четыре. И лапал. Каждый раз. Руки потные, жирные, и вечно оказывались у меня на заднице, когда я разгружала тачку.

Последний раз я его отпихнула, он заржал: «Не борзей, красавица, а то и две не дам.»

Красавица. Ага. С синяком от холодильника и ободранными руками.

Больше к нему не хожу. Пусть подавится своими двумя тысячами.

Мне Валька-соседка рассказывала, что на Промышленной есть другой пункт. «Лом-1». Хозяин, говорит, здоровый, молчаливый, собаки у него, но платит нормально и руки не распускает.

Собаки. Конечно. Мне только собак не хватало.

Ворота площадки были приоткрыты, и я протиснула тачку в щель. Колесо скрипнуло так, что из-за кучи металла выскочила маленькая белая собака и залаяла на меня.

Я замерла. Тачку вперёд, между собой и собакой.

Но белая только лаяла, не приближаясь. А потом подбежала другая, рыжая, с кривой передней лапой. Обнюхала мои кроссовки, подняла морду и завиляла хвостом.

Не зарычала. Не залаяла. Завиляла.

Странная собака.

И тут я увидела его.

Он стоял у весов с кружкой в руке, и я сначала подумала, что это столб. Или кран. Или ещё одна гора металлолома, только в берцах. Потом столб повернулся, и у столба оказалось лицо: грубое, с тяжёлой челюстью, со сломанным носом и мелкими зрачками непонятного цвета.

Огромный. Я таких не видела. Не в кино, не на улице, нигде. Метр девяносто с чем-то, плечи как у шкафа, руки как у нормального мужика бёдра. В камуфляжных штанах, в берцах, в футболке, из которой шея торчала, как ствол у дуба.

Мне по грудь. Я ему по грудь. Нет, ниже. По живот, наверное.

— Сколько? — я кивнула на тачку.

Он поставил кружку на весы. Подошёл. Молча стянул холодильник с тачки одной рукой, и у него это получилось так легко, будто холодильник весил как подушка. Я тащила его три километра и чуть не сдохла, а этот снял одной рукой и поставил на платформу.

Потом трубы. Потом радиатор. Молча. Ни слова. Только весы щёлкали.

— Три тысячи.

— Пять.

Он посмотрел на меня. Сверху вниз, потому что по-другому он на меня смотреть не мог. Серые или голубые, не разобрать на таком расстоянии. И какие-то... не злые. На такой морде, с таким носом, с такой челюстью, взгляд оказался мягким.

Диссонанс. Как цветочек на танке.

— Три. Это лом, не золото.

— Пять. Или тащу обратно.

Я не собиралась тащить обратно. У меня руки горели и ноги гудели, и обратно я бы этот холодильник не утянула, даже если бы мне заплатили за это. Но он этого не знал.

— Четыре.

— Четыре пятьсот.

— Четыре двести.

— Четыре триста.

Пауза. Рыжая собака сидела между нами и смотрела то на него, то на меня. Как будто тоже торговалась. Мысленно.

— Ладно. Четыре триста.

Он достал деньги. Отсчитал. Купюры в его пальцах выглядели как почтовые марки, такие у него были лапы. Я взяла деньги, пересчитала каждую, спрятала в карман и застегнула молнию.

Развернула тачку. Ушла. Не оглядывалась.

Четыре триста. Нормально. На «Лом-3» было бы две. И синяк на заднице от чужих рук.

* * *

Стройка пахла пылью и ржавым металлом.

Завод «Ростсельмаш-2», корпус на отшибе, три километра от «Лом-1». Огромное здание из бетона и стали, с дырами в крыше, через которые видно небо. Забор бетонный, колючка порвана, ворота открыты, замок сбит.

Внутри пусто. Оборудование вывезли давно, лет десять назад, и остался скелет: бетонные стены, стальные балки под потолком, трубы отопления вдоль стен, арматура в фундаменте. Пустота, гулкая, заводская, с эхом от каждого шага.

Я хожу сюда каждый день. Утром, пока светло, пока видно, куда ставить ногу, потому что пол завален обломками бетона и кусками штукатурки.

Ломиком выламываю арматуру, которая торчит из стен. Гаечным ключом откручиваю трубы. Кабель вырываю из штробы голыми руками, потому что перчатки рвутся через два дня, а новые стоят полтинник.

Сегодня я заметила кое-что.

Срезы на балках. Ровные, свежие, блестящие. Не мои, я балки не трогаю, у меня ни болгарки, ни автогена, ни мозгов лезть на десятиметровую высоту. Кто-то пилил. Ночью, наверное, потому что днём я тут одна и никого не вижу.

Кто-то серьёзный. С техникой. С людьми.

Меня это не касалось. Мне нужны были обрезки, куски, мелочь. То, что этот кто-то оставлял после себя. Три кило арматуры тут, кусок трубы там, обрезок кабеля вон в том углу.

Я нагрузила тачку и потащила к выходу. Колесо скрипело. Солнце жарило. Пот тёк по спине, и куртка прилипала к лопаткам.

Сто восемьдесят тысяч. На мамину операцию. Грыжа позвоночника, поясничный отдел, врач из областной предупредил, что тянуть нельзя, что нерв зажат, что ещё полгода, и она не встанет. Сто восемьдесят тысяч. По три тысячи за ходку это шестьдесят ходок. Два месяца. Если каждый день. Если не заболею. Если тачка не развалится.

Если, если, если. Вся моя жизнь состоит из «если».

* * *

Дома пахло борщом и «Звёздочкой». Мать натирала поясницу бальзамом и морщилась при каждом движении.

— Наденька, ты опять с этими железяками?

Я поставила тачку в коридоре, стянула кроссовки. Руки тряслись от усталости, и шнурки не слушались.

— Мам, это работа.

— Это не работа.

Она сидела на табуретке, потому что стоять ей было больно. Маленькая, худая, в домашнем халате с вытертыми розочками. Пятьдесят два года, а выглядит на шестьдесят. Рынок, холод, ящики с овощами, которые она перетаскивает сама. И спина, которая не разгибается с утра до вечера.

— Работа это когда в офисе. За столом. В чистом.

— В офисе платят двадцать тысяч. На железяках я заработаю сто.

Мать замолчала. Я села напротив, положила руки на стол. Ободранные, в царапинах, с грязью под ногтями.

— Мам. Мне нужно сто восемьдесят. На твою операцию. Я заработаю. Через два месяца. И ты не будешь плакать по ночам от спины.

Она отвернулась к окну. Мы живём на четвёртом этаже хрущёвки в Железнодорожном районе, и за окном каждые двадцать минут грохочут составы. Привыкли. Уже не слышим. Как не слышим, что мать плачет по ночам.

Но я слышу.

— Я не плачу.

— Мам. Я слышу. Каждую ночь.

Она не повернулась. Тишина, если не считать состава, который прогрохотал за окном и увёз куда-то чей-то груз, чью-то жизнь, чьё-то «всё будет нормально».

— Наденька, Серёжа звонил?

Серёга. Брат. Тридцать лет, строитель, уехал в Москву на заработки и пропал. Два месяца тишины. Ни звонка, ни перевода, ни «привет, мам, я жив».

— Нет, мам. Не звонил.

— Позвони ему.

— Мам, я звонила. Он не берёт.

— Ну позвони ещё. Он же брат.

Брат. Который два месяца не звонит матери с больной спиной. Брат, который обещал присылать деньги и прислал один раз пять тысяч, в марте.

— Ладно, мам. Позвоню.

Не позвоню. Не сегодня. Сегодня у меня нет сил разговаривать с человеком, которому на нас наплевать.

Я ушла в свою комнату. Маленькая, с раскладушкой вместо кровати, потому что кровать я отдала матери. Легла, уставилась в потолок, посчитала: четыре триста. Минус двести на проезд. Минус сто на перчатки. Итого четыре тысячи чистыми. Сто восемьдесят минус четыре равно сто семьдесят шесть. Сорок четыре ходки. Полтора месяца.

Если каждый день.

Если не заболею.

Если тачка не развалится.

Если этот огромный на «Лом-1» не снизит цену.

Если, если, если.

* * *

На следующее утро я загрузила тачку на стройке к девяти. Арматура, куски труб, кусок кабеля. Немного, килограммов семьдесят. Тащила по Промышленной, и колесо скрипело так, что бабка у подъезда перекрестилась.

Ворота «Лом-1» были открыты. Белая мелкая собака залаяла на тачку. Чёрный здоровый кобель лежал у весов, поднял голову, глянул и положил обратно. Не его проблемы.

Рыжая с кривой лапой подбежала первой. Обнюхала. Вильнула. Как вчера.

Он стоял у бытовки с кружкой. Жестяная, армейская. Чай, судя по пару. Увидел меня, поставил кружку и пошёл к весам. Молча. Как вчера.

— Привет, — я покатила тачку к платформе.

Он кивнул.

Разгрузил мою тачку сам. Опять одной рукой, опять так легко, что мне захотелось его ударить. Я тащила это два километра, а он снимает, как пёрышко.

— Три пятьсот.

— Пять.

— Три пятьсот. Вчера был бонус. Сегодня цена.

— Какой бонус?!

— Первый раз. Скидка наоборот. Больше не будет.

Это что, шутка? Он шутит? С этой мордой, с этим лицом, на котором написано «я ем арматуру на завтрак», он шутит?

— Четыре.

— Три семьсот.

— Три девятьсот.

— Три восемьсот.

Я сжала ручки тачки. Три восемьсот. Вчера четыре триста. Минус пятьсот за один день. Это обидно, это несправедливо, и это... рыночная цена. Козёл на «Лом-3» давал две. Этот даёт три восемьсот. И не лапает.

— Ладно.

Он отсчитал деньги. Я взяла, пересчитала, спрятала.

Из бытовки вылетел рыжий парень, тощий, длинный, как жердь, с бутербродом в одной руке и ботинком в другой. Левым ботинком. Без шнурка. Погрызенным.

— Опять она! С тачкой! Привет! Я Гвоздь! Фёдор! Можно Федя!

Тощий, рыжий, с торчащими ушами и носом размером с мой кулак. Рядом с этим здоровым они выглядели как Дон Кихот и Санчо Панса. Нет, наоборот. Как карандаш рядом с бетонной плитой.

— Надя. Можно ничего. Уехала.

Я развернула тачку и покатила к воротам. За спиной тощий заговорил с бешеной скоростью:

— Лом, она меня послала?

— Нет. Она уехала. Это не послала.

— А как послала?

— Увидишь. Когда пошлёт.

Голос у здорового был тихий. Неожиданно тихий для такой туши. Мне показалось, что если бы он говорил нормальным голосом, с такой грудной клеткой, стены бытовки задрожали бы.

Я катила тачку по Промышленной, и в голове щёлкали цифры. Три восемьсот. Плюс вчерашние четыре триста. Итого восемь тысяч сто. Сто восемьдесят минус восемь сто. Сто семьдесят одна тысяча девятьсот. Округлим до ста семидесяти двух. По три восемьсот в день... сорок пять ходок. Полтора месяца.

Если каждый день.

Если не...

За спиной послышался топот. Я обернулась и замерла.

Собака. Бежала ко мне. Пятнистая, мелкая, лопоухая, с высунутым языком и таким выражением морды, будто ей только что подарили все ботинки мира.

Щенок. Тот самый, который крутился на площадке и грыз всё подряд.

Я отступила. Тачку вперёд, между собой и собакой. Сердце... нет. Руки... нет. Просто стало нехорошо. Просто я замерла и перестала дышать, потому что собака бежала ко мне, а я не умею рядом с ними, не могу, семь лет, двор, клыки в ногу, кровь на колготках, мать орёт...

Щенок добежал. Остановился. Ткнулся носом мне в ногу. Мокрый нос, тёплый, через джинсу.

Я не шевелилась.

Он задрал морду. Глаза карие, мокрые, восторженные. Хвост мотался так, что мотало всю задницу. Весь щенок вилял, от носа до хвоста.

— Уходи...

Голос сел, и вместо нормального звука вышел хрип.

Щенок вильнул ещё яростнее и лизнул мне руку. Быстро, мокро, тепло.

Я дёрнула руку. Потом остановилась. Потому что этот идиот пятнистый не кусал. Не рычал. Просто вилял и облизывал мне пальцы, и от его языка пахло чем-то странным. Кашей, кажется. С мясом.

Я медленно опустила руку. Щенок лизнул ещё раз. И ещё. Я коснулась его уха кончиками пальцев. Мягкое. Тёплое. Бархатное.

— Ладно. Ты ничего. Для собаки.

С площадки донёсся голос. Тихий, но слышный даже здесь, за двести метров, как будто воздух сам его нёс:

— Чугун. Домой.

Щенок дёрнул ушами, развернулся и побежал обратно. Всем телом виляя на ходу, спотыкаясь о собственные лапы, роняя слюни на асфальт.

Чугун. Его зовут Чугун. Кто называет собаку Чугун?

Человек, у которого площадка для приёма металлолома. Человек, который весит как холодильник «Бирюса» и два радиатора. Человек, у которого шесть собак, и одна из них только что лизнула мне руку, и мне не стало плохо.

Мне не стало плохо. Впервые за двадцать лет, рядом с собакой, мне не стало плохо.

Я стояла на Промышленной улице, с пустой тачкой, с тремя тысячами восемьюстами рублями в кармане, и смотрела на площадку. На горы металла, на бытовку, на тощего рыжего, который махал мне из-за забора обеими руками, как идиот.

И на того, огромного, который стоял у ворот. Не смотрел на меня. Или смотрел.

Колесо скрипнуло. Я покатила тачку. Прочь. Домой. К матери, к цифрам, к ста семидесяти двум тысячам, к завтрашней ходке, к послезавтрашней, к каждому дню, одинаковому, тяжёлому, скрипучему, как это проклятое колесо.

* * *

Вечером я сидела за столом на кухне и считала. Мать уже легла, за стенкой было тихо, только составы грохотали за окном.

Восемь тысяч сто. За два дня. Неплохо. На «Лом-3» было бы четыре, и синяки на заднице.

Телефон засветился. Серёга. Не звонок, сообщение. Три слова: «Как дела норм?»

Три слова. За два месяца. Три слова без знаков препинания, без вопросительного знака, без «мам» и «сестра». Три слова, от которых хочется швырнуть телефон в стену.

Я набрала ответ: «Маме нужна операция. 180 тысяч. Можешь помочь?»

Отправила. Экран погас. Я подождала пять минут. Десять. Пятнадцать.

Прочитано.

Без ответа.

Я положила телефон экраном вниз. Пересчитала деньги ещё раз. Четыре триста плюс три восемьсот. Восемь тысяч сто. Спрятала в жестяную коробку из-под печенья, которую мать держала на холодильнике. Коробка была красная, с оленями, с Нового года. Внутри лежали мои деньги и мамин нательный крестик, который она сняла, потому что цепочка натирала шею.

Деньги и крестик. Всё, что у нас было ценного.

Я выключила свет. Легла. Раскладушка скрипнула, и я подумала: у того здорового на площадке тоже раскладушка. В бытовке. Интересно, как она выдерживает его сто с чем-то килограммов.

Потом подумала: а зачем я об этом думаю?

Потом подумала: а щенок был тёплый. Ухо бархатное. И язык мокрый.

Потом подумала: завтра надо встать в шесть. Стройка. Тачка. Скрип. Деньги. Мама.

Потом уснула.

* * *

Третий день. Стройка. Я ковыряла арматуру из фундамента, и ломик соскальзывал, потому что бетон был крепче, чем я рассчитывала. Пот заливал лицо. Рукав куртки промок насквозь.

Рядом, метрах в десяти, я увидела то, чего вчера не было. Свежий срез на трубе. Идеально ровный, как ножом по маслу. Болгарка. И рядом, на полу, металлическая стружка. Свежая, блестящая, завитая колечками.

Кто-то работал ночью. Опять. И не просто работал, а пилил трубы отопления на первом этаже, те самые, которые я собиралась снять на следующей неделе. Опередили.

Рядом с трубой на бетоне лежал окурок. Дешёвые сигареты, «Бонд», мятые. И ещё один, чуть дальше. И ещё.

Бригада. Тут работает бригада. Серьёзные люди, с болгарками и автогеном, которые режут металл по ночам и увозят.

Мне стало не по себе. Не от страха, от злости: они забирают крупное, а мне остаётся мелочь. Обрезки, куски, огрызки. Я собираю то, что они бросили, как крысы после пира.

Но крысы не жалуются. Крысы подбирают и тащат. И я тащу.

Нагрузила тачку. Покатила. Колесо скрипело. Спина гудела.

Промышленная. Ворота. Белая собака залаяла. Рыжая завиляла. Чёрный поднял голову и положил обратно.

Он стоял у крана, что-то крутил гаечным ключом. Услышал скрип, обернулся.

— Привет.

Кивнул. Подошёл к весам. Я разгрузила сама, потому что, блядь, я не беспомощная, я не сука бездомная, чтобы за меня таскали, я не буду стоять и ждать, пока этот шкаф снимет за меня. Трубы на платформу. Арматуру. Кабель.

Он смотрел. Не помогал. Понял, значит. С первого раза. Не тупой, при всей морде.

— Три девятьсот.

— Четыре.

— Три девятьсот. Цена.

— Четыре.

— Надя, три девятьсот.

Я замерла. Он запомнил моё имя. Я один раз назвалась, вчера, этому рыжему тощему, и ушла. А этот запомнил. Услышал, запомнил, назвал.

— Ладно. Три девятьсот.

Он отсчитал деньги. Я взяла.

Из бытовки выскочил Гвоздь с кружкой каши.

— НАДЯ! ПРИВЕТ! Хочешь чаю?! У нас есть чай! И каша! Лом варит! Вкусная! Ну, нормальная! Ну, съедобная! В ней мясо!

Я перевела взгляд на здорового. Здоровый стоял и ничего не говорил, но мне показалось, что он чуть-чуть напрягся. Еле заметно. Как будто ждал, что я отвечу Гвоздю, и от ответа зависело что-то важное.

— Нет. Спасибо. Мне пора.

Развернула тачку. Гвоздь за спиной:

— Лом, она опять уехала! Может, ей не нравится каша?! Может, надо с другим мясом?! Лом?!

Здоровый промолчал. Или нет, но я уже не слышала за скрипом колеса.

Колесо скрипело. Дорога тянулась. Я считала: три девятьсот плюс восемь тысяч сто. Итого двенадцать тысяч. Сто шестьдесят восемь тысяч до операции. Сорок три ходки.

Щенок не прибежал. Может, его привязали. Может, грыз чей-то ботинок. Мне стало обидно, и от этого стало ещё обиднее, потому что с каких пор мне обидно из-за собаки?

С тех пор как ебучая собака лизнула мне руку. С тех пор как ухо было бархатным. С тех пор как на этой площадке, заваленной ржавым железом, среди шести дворняг и одного тощего идиота, за весами стоит молчаливый мужик, который помнит моё имя.

* * *

Четвёртый день. Пятый. Шестой.

Я ходила каждый день. Стройка, тачка, скрип, «Лом-1», весы, деньги, домой. Цифры менялись. Четыре тысячи. Три восемьсот. Четыре двести. Торговались каждый раз, и каждый раз он уступал немного, а я уступала немного, и мы сходились посередине, как два поезда на одном пути, которые каким-то чудом не сталкиваются.

Гвоздь привык ко мне и носился вокруг, как тот пятнистый щенок, только на двух ногах и с бутербродом.

— Надя, а ты откуда?! А ты где живёшь?! А у тебя парень есть?! А если нет, может, я?! А?! НАДЯ?!

— Гвоздь, отвали.

— Ну Надя! Я ж просто спрашиваю! Я ж нормально спрашиваю! ЛОМ, СКАЖИ ЕЙ, ЧТО Я НОРМАЛЬНО СПРАШИВАЮ!!

Здоровый стоял у весов и молчал. Но я заметила, что когда Гвоздь заикнулся про парня, у него ладонь на ручке весов сжалась. Чуть-чуть. Пальцы побелели. На секунду.

Может, показалось.

Собаки привыкли тоже. Гайка, рыжая с кривой лапой, каждый раз подбегала первой, обнюхивала и виляла. Болт лежал и не шевелился. Шайба лаяла на тачку. Труба спал. Медь охотилась. А Чугун...

Чугун каждый раз прибегал ко мне, когда я уходила. Провожал до ворот. Тыкался носом в ногу. Лизал руки.

Я больше не отдёргивала.

Я гладила его по уху, бархатному и тёплому, и говорила тихо, чтобы никто не слышал:

— Ладно, Чугун. Иди домой. Завтра приду.

А на шестой день он прибежал за мной. До самой дороги. И здоровый с площадки крикнул, тихо и далеко:

— Чугун. Домой.

И Чугун развернулся, и убежал, и я стояла с пустой тачкой на Промышленной, и считала деньги, и не считала, и смотрела на площадку, где между горами ржавого металла ходил мужик ростом два метра и кормил шестерых собак кашей с мясом.

На седьмой день у моей тачки сломалось колесо.

* * *