ПРОЛОГ. КАША

* * *

* * *

Гайка смотрела на меня, положив морду на край раскладушки. Рыжая, с подпалиной на левом ухе, с перебитой лапой, которая давно срослась, но так и осталась чуть кривой. Хвост стучал по линолеуму: тук-тук-тук.

— Доброе утро, Гайка.

Тук-тук-тук. Быстрее.

Я сел, и раскладушка подо мной крякнула так, что Шайба за стеной залаяла. Пять тридцать утра, а эта мелкая белая истеричка уже на посту. Лает на всё: на рассвет, на ветер, на собственный хвост. Иногда мне кажется, что Шайба лает на саму идею тишины, потому что тишина её лично оскорбляет.

Берцы стояли у двери. Левый погрызен.

— Чугун, — я поднял ботинок и посмотрел на следы зубов, — ты опять, скотина мелкая.

Чугун, разумеется, не слышал. Чугун в это время грыз что-то другое, снаружи, и я заранее не хотел знать, что именно.

Я натянул берцы, встал и привычно пригнулся. Потолок бытовки двести сантиметров, я сто девяносто шесть, и каждое утро мы с этим потолком играем в одну и ту же игру: он пытается меня достать, я уклоняюсь. Пока счёт в мою пользу, но потолок не сдаётся.

Вышел на крыльцо. Площадка лежала в серых предрассветных сумерках, и горы металла по обе стороны поблёскивали от росы. Чермет слева, гора метра три, ржавая, острая. Цветмет справа, пониже. Бытовой лом сзади, у забора. Весы на платформе, кран-манипулятор с заклинившей стрелой, «Газель» на спущенном колесе. Всё моё. Всё привычное, как собственные руки.

Пахло ржавчиной, машинным маслом и мокрой собачьей шерстью.

Я достал кастрюлю, поставил на плитку. Гречка, мясные обрезки с рынка, вода. Варю каждое утро, уже три года. Шесть мисок. В ряд. По размеру: Гайкина первая, Болтова вторая, потом Шайба, Труба, Медь, Чугун.

Пока каша булькала, собаки подтянулись.

Болт пришёл первым после Гайки, потому что Болт вообще не уходил далеко. Здоровый чёрный кобель, мне по пояс, с мордой доброго идиота и патологическим страхом перед кошками. Семь лет живёт на площадке, семь лет боится кошек. Однажды кот с соседней промзоны забрёл к нам, так Болт забился под «Газель» и скулил, пока я кота не прогнал. Семьдесят килограммов собаки, прячущейся от трёхкилограммового кота. Зрелище.

Шайба прибежала третьей и сразу залаяла на кастрюлю. Каждое утро лает на кашу. Зачем, не знаю. Может, считает, что каша недостаточно горячая. Может, просто лает.

— Шайба. Тихо.

Лает.

— ШАЙБА.

Замолчала. На три секунды. Потом залаяла на ложку.

Труба не пришёл. Труба спал у стены бытовки, свернувшись в серый клубок. Десять лет, артрит, хромота. Спит двадцать часов в сутки, встаёт на еду и на закат. Почему на закат, не знаю. Может, считает последние.

Я отнёс ему миску. Поставил рядом с мордой. Труба открыл один глаз, понюхал, начал есть, не поднимая головы.

Медь уже охотилась где-то в горе чермета. Рыжая, молодая, быстрая, ловила крыс с такой сосредоточенностью, с какой нормальные собаки грызут кости. Я оставил ей миску на обычном месте, у весов.

Чугун прискакал последним, с ботинком в зубах. Не моим. Гвоздёвым. Левым. Опять левым.

— Чугун, выплюнь.

Не выплюнул. Зажал ботинок зубами и завилял так, что пятнистый зад мотался из стороны в сторону, как маятник.

— Выплюнь. Живо.

Завилял сильнее. Я протянул руку, и Чугун рванул с ботинком через всю площадку, роняя каблук на ходу.

Восемь месяцев щенку. Идиот. Жуёт арматуру, грызёт сварочные краги, воюет с весами. Однажды попытался съесть алюминиевую кастрюлю, и я полчаса вытаскивал у него из пасти ручку. Но при этом спит, прижавшись ко мне, и во сне дёргает лапами, будто бежит куда-то, где все ботинки мира ждут, чтобы он их сгрыз.

Я налил себе чаю в жестяную кружку, положил четыре ложки сахара и вышел на крыльцо. Сел на ступеньку. Гайка тут же забралась мне на колени, что при её размерах было нормально, а при моих выглядело так, будто на гору положили мячик.

Площадка. Металл. Собаки. Каша. Чай с четырьмя ложками сахара, потому что с тремя невкусно, а с пятью Гвоздь начинает читать лекции про диабет, а Гвоздь с лекцией про диабет хуже Шайбы с лаем на ветер.

Каждый день одинаково. Каждый день нормально. Не хорошо, не плохо. Мать в Волгограде, деньги отправляю, собаки кормлены, металл принимаю. Четыре точки, шесть собак, один Гвоздь.

Только тихо.

Слишком тихо для мужика в тридцать пять. Шесть собак и ни одного человека, который не шарахается от моей морды.

Мать вчера звонила. «Костенька, тебе тридцать пять. Может, девушку найдёшь?» Мам, кто на меня посмотрит. Сто девяносто шесть, сто восемнадцать, нос ломаный, лоб низкий, брови сросшиеся. Дети на улице плачут. Люда, продавщица, три месяца выдержала и ушла: «Костя, ты хороший. Но мне страшно. Ты огромный. И собаки.»

Не обиделся тогда. Понял.

Гайка ткнулась носом мне в ладонь. Ладонь у меня как лопата, а нос у неё как пуговка. Контраст.

— Ладно, — я погладил ей ухо, — ладно. Нормально всё.

Ворота заскрипели в семь. Гвоздь. Тощий, рыжий, в кедах, левый без шнурка, потому что Чугун сжевал.

— Доброе утро, Лом!

— Доброе.

Он плюхнулся на лавку, достал бутерброд из кармана, откусил половину и начал говорить с набитым ртом. Гвоздь не умеет молчать. Физически. Я проверял: однажды попросил его помолчать пять минут, он продержался сорок секунд и выпалил: «Лом, а ты знал, что крысы умеют плавать?!»

— Лом, а Лом, а Чугун опять мой шнурок сжевал! Уже третий за неделю! У меня шнурков нет больше! Я в чём ходить буду?!

— В берцах. Как все.

— Лом, берцы стоят три тысячи!

— Заработай.

— ЛОМ!

Гайка подняла голову с моих коленей и посмотрела на Гвоздя. Спокойно, оценивающе. Гвоздь замолчал на две секунды, потому что Гайку он тоже побаивался, хотя Гайка его ни разу не кусала. Просто смотрела. Этого хватало.

— Лом, а серьёзно, мне же надо...

— Гвоздь. Каша на плитке. Миска на столе. Ешь и иди сортировать, с утра «Газель» приедет с Аксайской.

— А чего привезут?

— Трубы. Батареи. Разбирают хрущёвку на Северном.

— А чермет или цветмет?

— Сам разберёшь. Ты сортировщик или кто?

Гвоздь набрал полную ложку каши, обжёгся, заматерился, уронил ложку на стол, поднял, снова обжёгся.

Я допил чай и пошёл к воротам, проверить замок. Замок был дерьмовый, амбарный, ржавый, но работал. Как всё на этой площадке: дерьмовое, ржавое, но рабочее.

И тут ворота снаружи дёрнулись.

Я отодвинул засов, потянул створку. За воротами стояла тачка. Садовая, одноколёсная, со скрипучим колесом и погнутой ручкой. На тачке громоздился холодильник, старый, «Бирюса», с жёлтой эмалью и оторванной дверцей. Поверх холодильника лежали пять ржавых труб, а сбоку, привязанный верёвкой, покачивался чугунный радиатор.

За тачкой стояла баба.

Маленькая. Метр шестьдесят, может, чуть больше. В камуфляжной куртке, мужской, великоватой, с закатанными рукавами. Джинсы рваные на колене, кроссовки, которые когда-то были белыми. Волосы растрёпанные, светлые, прилипли ко лбу. На скуле синяк, жёлтый, прямоугольный, от угла чего-то тяжёлого. От холодильника, наверное.

Потная. Злая. Маленькая и злая.

Гайка подбежала, обнюхала ей ботинки, задрала морду. Не зарычала. Хвост пошёл из стороны в сторону.

Гайка никому не виляет. Мне виляет. Гвоздю не виляет, терпит. Клиентам не виляет, рычит. А этой, потной и злой, виляет.

— Сколько? — она кивнула на тачку.

Голос тонкий, высокий. Злой, как взгляд.

Я подошёл к весам. Стянул холодильник, положил на платформу. Потом трубы. Потом радиатор. Молча. Она стояла рядом, скрестив руки, и смотрела на стрелку.

— Три тысячи.

— Пять.

Я посмотрел на неё. Мелкая. С царапинами на руках, с ободранными костяшками, с этим дурацким синяком на скуле. Упрямая. Злая. Потная.

И от этой потной, злой, упрямой, которая мне по грудь, которая весит как Гайка с Болтом вместе, от неё меня повело. Тихо, медленно, как металл, который нагревают на солнце: сначала незаметно, потом не отпустишь, обожжёшься.

Впервые за десять лет.

— Три. Это лом, не золото.

— Пять. Или тащу обратно.

— Четыре.

— Четыре пятьсот.

— Четыре двести.

— Четыре триста.

Я помолчал. Она тоже. Гайка сидела между нами и смотрела то на меня, то на неё, как судья на ринге.

— Ладно. Четыре триста.

Она взяла деньги. Пересчитала каждую купюру, не торопясь, загибая пальцами углы. Спрятала в карман куртки и застегнула на молнию. Развернула тачку. Колесо скрипнуло так, что Шайба залаяла из-за бытовки.

Ушла. Не обернулась.

Гайка смотрела ей вслед. Хвост вилял. Потом повернулась ко мне и уставилась снизу вверх. Как будто спрашивала что-то, на что я не знал ответа.

— Не смотри так.

Гайка вильнула хвостом.

Я взял арматуру. Десятку, тонкую. Согнул одной рукой, без усилия. Бросил. Взял двенадцатую. С усилием, но согнул. Бросил.

Гвоздь вылез из бытовки с кружкой каши.

— Лом, а кто это была?

— Не знаю.

— Она придёт ещё?

— Не знаю.

— Лом, а она симпатичная?

Я взял четырнадцатую арматуру. Толстую, рифлёную, холодную. Сжал обеими руками. Согнул. С матом. Бросил на землю, и пруток звякнул о бетон.

— Лом? Ты чего молчишь?

Скрип тачки ещё слышался за воротами. Тихий, удаляющийся, как последний вагон поезда, который ты не успел.

Гайка легла у моих ног и положила морду на лапы. Закрыла глаза. Хвост ещё раз стукнул по бетону.

Тук.

* * *

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»