ГЛАВА 3. БЛОКНОТ

— А я тебе ещё дров принёс!

Бобёр стоял на крыльце с охапкой поленьев, из-за которой торчали только уши и шапка. Семь утра, минус двадцать, темно.

— Бобёр, ты мне вчера приносил.

— Вчерашние кончатся! А сегодняшние будут на завтра! Я думаю наперёд!

— Ты думаешь?

— Иногда! Редко! Но метко!

Он протиснулся в дверь, рассыпал поленья у печки и присел на лавку, отдуваясь.

Две недели я в Речном. Привыкла к холоду. К щам Зинаиды, от которых набрала два кило.

К Тагулу, который спал у моей двери, хотя хозяин внизу.

Научилась колоть дрова. Бобёр показывал, я топором мимо полена дважды, он ржал так, что Тагул выл.

— Ты как топор держишь?! Двумя руками! ДВУМЯ!

— Я и держу двумя!

— А почему попадаешь мимо?!

— Потому что полено кривое!

— Полено РОВНОЕ!! Ты кривая!!

— Бобёр, ещё слово, и я этот топор в тебя кину.

— Молчу!! Руби!

— Бобёр.

— Чего?

— А ты зачем здесь живёшь? Ты молодой. Мог бы в город.

Он перестал отдуваться и уставился на меня.

— А зачем в город?

— Работа. Деньги. Люди.

— Люди тут есть! Деньги, а зачем? Тут денег не надо. Рыбу наловил, дров наколол, бобра, ну, животного, не меня, поймал. И живёшь.

— А девушка?

Бобёр покраснел. Уши, и без того красные от мороза, стали бордовыми.

— Нету. Тут нету. Тётя Люба есть, но она Клещова. Катя-почтальонша есть, но ей шестьдесят два. А больше... нету.

Он замолчал. Потом тихо, не глядя на меня:

— А вы... вы не в счёт. Вы из Москвы.

Я не стала спрашивать, что значит «не в счёт».

Влюблённый Бобёр. Тридцать лет, единственный чистый мужик в посёлке. И это было видно так, что больно смотреть.

— Бобёр, а тот дом пустой, на углу? Где никто не живёт?

— А, этот! Там раньше Семёныч жил, но он помер, а потом там журналистка жила!

— Какая журналистка?

— Ну, та! Два года назад! Марина! С фотиком! Она приезжала, пожила неделю и уехала! Быстро!

— Почему быстро?

— Не знаю. Паром говорит, не понравилось. Зинаида Петровна говорит, не понравилось. Все говорят, не понравилось. Может, правда, не понравилось.

— А тебе как кажется?

Бобёр сморщил лоб. Думал. Процесс был мучительный и долгий.

— Мне кажется... ей помогли. Чтоб не понравилось.

— Кто помог?

— Не знаю. Правда, не знаю. Но она уехала, а через день Клещ ходил по посёлку весёлый. А Клещ никогда не бывает весёлый. Вот я и подумал.

— Что подумал?

— Ничего. Я не думаю. Мне Паром запрещает.

Он встал, надел шапку и ушёл. А я сидела на лавке и грызла ручку.

Клещ ходил весёлый. После того, как Марина уехала.

Через час я шла к пустому дому. У соседнего крыльца стояла старуха в пуховом платке, кормила кур.

— Здравствуйте! Я Виктория, журналистка.

— Знаю, кто ты. Бобёр рассказал. Три раза. Зоя Ильинична.

— Зоя Ильинична, а вот этот дом, пустой, там кто жил?

— Семёныч жил. Помер. Потом девка из Екатеринбурга. Тоже журналистка.

— И что с ней?

— Уехала.

— Все говорят «уехала».

— А что говорить? Уехала и уехала. Не мы её гнали.

— А кто гнал?

Зоя бросила курам горсть зерна и ушла в дом. Даже не обернулась.

Я стояла у пустого дома на углу. Бревенчатый, одноэтажный, с заколоченным окном и просевшей крышей. Дверь не заперта, просто притворена.

Я толкнула её и вошла.

Холод, пыль, запах сырого дерева. Одна комната, печка (давно не топленная, решётка ржавая), стол, табуретка, кровать без матраса. На стене гвоздь, на гвозде верёвка.

Обычный заброшенный дом. Ничего интересного.

Но я не ищу интересного. Я ищу то, что спрятали.

Профессиональная привычка: проверять всё. Полы, стены, щели.

Марина жила здесь неделю. Журналисты, блядь, все одинаковые. Она что-то оставила.

Прошлась по комнате. Стены ровные, без тайников.

Печка пустая. Стол гладкий.

Пол.

Третья доска от окна скрипнула. Не так, как скрипят старые доски. А так, как скрипит доска, которую поднимали и ставили обратно.

Я присела. Подцепила ногтем. Доска отошла, легко, без сопротивления.

Под доской, в пыли и паутине, лежал полиэтиленовый пакет. В пакете блокнот. Маленький, красный, с потёртыми углами.

Я достала его. Руки ровные, спокойные. Но ручку я грызла так, что пластик хрустнул.

Открыла.

«Марина К., Екатеринбург, сентябрь.»

Первые страницы: посёлок, дома, люди. Почерк аккуратный, мелкий.

Потом тон менялся.

«Степан Д. (Клещ). Дёгтев. Розыск.»

Дальше: «Статья 162, разбой с тяжкими.»

И ниже: «Пострадавший остался инвалидом. Ушёл от следствия в 2019.»

Я перелистнула.

«Он знает, что я знаю. Приходил ночью. Украл флешку.»

И дальше: «Намекнул на последствия. Уточнять не надо было.»

И дальше, последняя запись, торопливым, кривым почерком:

Последняя запись, торопливым, кривым почерком:

«Уезжаю. Блокнот прячу. Дёгтев Степан Фёдорович, 1978 г.р., розыск с 2019, Усть-Илимский ОВД.»

Я закрыла блокнот. Сунула в карман ватника, под подкладку, глубоко.

Пустой дом, пыль, холод. Никого.

Тагул ждал на крыльце и завилял хвостом.

— Пойдём, Тагул.

На полпути догнал Бобёр. Запыхавшийся, шапка набок.

— Ты где была?! Я тебя ищу! Паром велел знать, где ты!

— Гуляла. Дом пустой смотрела.

— Семёнычев? А зачем?

— Интересно. Там журналистка жила.

Бобёр замялся. Потоптался.

— Ага, жила. Марина. Она... ну... нормальная была. Тихая. А потом резко уехала. Ночью прям.

— Ночью?

— Ну, утром рано. Ещё темно было. Паром её перевёз, и всё.

— Бобёр, а Клещ с ней разговаривал?

— Не знаю. Может. Клещ со всеми разговаривает. Только от его разговоров... ну... не по себе потом. Ладно, мне дрова колоть! Пока!

Убежал, хлопнув калиткой. Я шла и грызла ручку, которая давно перестала быть ручкой и превратилась в пластмассовый огрызок с зубными отметинами. Пятая за две недели.

Охуеть. Клещ в розыске.

Двенадцать лет прячется в этой дыре.

Денис знает. Не может не знать.

Знает и молчит, сука.

Вечером я чистила картошку на кухне Зинаиды. Медленно, криво, толстыми шкурками. Зинаида стояла рядом и ворчала.

— Шкурку тоньше! Тоньше! Ты половину картошки в ведро выбрасываешь!

— Я стараюсь.

— Старайся лучше! В Москве вас не учат картошку чистить?

— В Москве мы заказываем доставку.

— Доставку! А если доставку отменят?! Что будешь делать?!

— Умру от голода.

— Не умрёшь. Потому что я тебя научу. Нож вот так, под углом. Вот так. Видишь?

— Вижу. Но у меня не так получается.

— Потому что ты торопишься. Не торопись. Картошка никуда не денется.

— Старайся лучше! В Москве вас что, не учат картошку чистить?!

— В Москве мы заказываем доставку.

— Доставку! Доставку она заказывает! А руками работать кто будет?! Чисти давай!

Я чистила. Зинаида села рядом и взяла свою картошку. У неё нож летал, как у фокусника, шкурка тонкая, ровная, одной лентой.

— Зинаида Петровна.

— Что.

— А кто жил в том пустом доме? На углу.

Зинаида не подняла голову. Нож не остановился.

— Семёныч жил. Помер.

— А после Семёныча?

— Никто.

— А журналистка? Два года назад?

Нож замер. На секунду. Потом снова полетел.

— Была. Уехала. Быстро.

— Почему быстро?

— Не понравилось.

— Зинаида Петровна. Мне все говорят «не понравилось». Все. Одними словами. Как будто выучили.

Зинаида подняла на меня прищуренные тяжёлые полуслепые глазища.

— Ты, девочка, умная. Слишком. Здесь слишком умных не любят.

— А каких любят?

— Тихих. Здесь любят тихих. Будь тихой.

— Я журналистка. Тихой не умею.

— Научишься. Или уедешь. Как та.

— А та научилась? Или уехала?

— Уехала.

— Почему, Зинаида Петровна? Не потому что ей «не понравилось». Почему на самом деле?

Зинаида молча чистила картошку. Шкурка летела тонкой лентой.

— Потому что ей помогли уехать.

— Кто?

— Не спрашивай. Меньше знаешь, дольше живёшь.

— Это угроза?

— Это пословица. Русская народная, ёб её мать.

Я чуть не подавилась.

— Зинаида Петровна, вы только что...

— Я фельдшер. Мне можно. Чисти картошку. Тоньше.

— Я не уеду, Зинаида Петровна. Река встала.

Зинаида отложила нож и картошку. Вытерла руки о фартук.

— Вот именно, девочка. Река встала. Ты тут до весны. И за эти месяцы ты либо станешь тихой, либо...

— Либо что?

— Либо кто-нибудь тебя утихомирит.

— Кто?

Зинаида встала и пошла к печке, волоча ногу.

— Чисти картошку. Тоньше.

Я чистила. Ручку не грызла, потому что руки были мокрые, в картофельных шкурках. Но внутри грызло что-то другое.

«Утихомирит.» Слово-то какое, блядь, выбрала. Зинаида знает, кто и как. И молчит.

После картошки Зинаида налила мне чаю и села напротив.

— Зинаида Петровна.

— Что.

— Вы ведь не просто так сказали «утихомирит». Вы знаете, кто и как.

— Я старая баба с палкой. Я много чего говорю. Не всё надо запоминать.

— Я журналист. У меня профессиональная память.

— Профессиональная память тебе тут не поможет. Тут нужны профессиональные ноги. Быстрые.

— Я бегаю по утрам.

— Вот и бегай. Пригодится.

— Это шутка?

— Половина. Вторая половина серьёзная. Но какая какая, ты сама разберёшь. Если умная.

Я допила чай. Зинаида мыла посуду, стоя спиной.

— Денис знает, что вы мне это говорите?

— Денис не знает половины того, что я говорю. И слава богу. У него и без моих разговоров головняка хватает.

— Из-за посёлка?

— Из-за всего. Из-за посёлка, из-за людей, из-за реки, из-за тебя. Из-за тебя особенно.

— Почему из-за меня?

Зинаида обернулась. Мокрые руки, тряпка на плече, строгое лицо.

— Потому что ты первая за три года, от кого он не хочет отвернуться.

Я не нашлась что ответить.

Из дома я вышла затемно. Минус двадцать пять, ветер, снег скрипел под валенками. Тагул шёл рядом, прижимаясь к ноге.

На тропке между домами, у забора Петровичей, стоял человек. Тёмный силуэт, огонёк папиросы.

Клещ.

Тагул зарычал. Тихо, низко, утробно.

— Гуляешь?

— Иду домой.

— Домой. К Парому. Уютно устроилась.

— Мне что-то нужно от вас?

Клещ затянулся. Огонёк осветил козлиную бородку и тонкие губы. Бородка подёргивалась, словно он пережёвывал собственные слова перед тем, как выпустить.

— Тебе нет. Мне да.

— И что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы ты не копала. Здесь не грядки, девочка. Здесь болото. Копнёшь и утонешь.

— Угрожаете?

— Советую. По-доброму. По-соседски.

— А если я не послушаю совета?

— Тогда будет по-плохому. По-несоседски.

— Вы мне угрожаете? При свидетеле? — я кивнула на Тагула.

— Собака не свидетель. Собака собака.

Тагул рычал громче. Шерсть на загривке стояла дыбом. Клещ отступил на шаг.

— Собачка верная. Как хозяин.

Он бросил папиросу в снег. Затоптал.

— Только хозяин не всегда рядом. А собачка... собачка одноухая. Второе ухо ей уже оторвали. Одного хватит?

Тагул рванулся, и я схватила его за ошейник. Клещ ушёл, растворился в темноте, и через полминуты скрипнула калитка его забора.

Я стояла на тропке с блокнотом Марины в кармане.

Эта тварь мне только что угрожала. Через собаку. Хуй тебе, Клещ.

Не намекал. Не советовал. Угрожал.

Собаке. А через собаку мне.

Я достала блокнот из кармана. Красный, потёртый. Марина спрятала его два года назад, и два года он лежал под половицей, и никто не нашёл.

Рассказать Денису? Он может забрать блокнот. Замять.

А если проверю сама, буду знать наверняка. И тогда пусть попробует замять.

Я сунула блокнот обратно в карман. Глубоко, под подкладку.

— Пойдём, Тагул.

Дом Дениса, кухня, свет от лампы. Денис за столом, строгает.

— Где была?

— Гуляла.

— Одна. В темноте. В посёлке, где ты не всех знаешь.

— Тагул был со мной.

— Тагул собака. Не охрана.

— Тагул лучше любой охраны. Он рычит на правильных людей.

Денис замер. Нож на столе.

— На кого рычал?

— На Клеща.

Он отложил чурку. Встал.

Подошёл к окну.

— Что он тебе сказал?

— Посоветовал не копать. По-доброму. По-соседски.

— Что ещё?

— Что собачка верная. Что хозяин не всегда рядом. Что ухо у Тагула одно, и хватит ли одного.

Денис стоял спиной. Я видела, как его плечи напряглись под рубашкой, как рука на подоконнике сжалась в кулак. Потом разжалась.

— Больше одна не ходишь. Вечером. Ночью. Вообще.

— Ты мне не муж и не охранник.

— Нет. Я хозяин этого посёлка. И пока ты здесь, ты под моей ответственностью. Нравится, не нравится.

— А если мне не нравится?

— Одинаково.

— Это что, приказ?

— Это просьба. От человека, который не умеет просить. Поэтому звучит как приказ.

— Одинаково?!

— Виктория Олеговна, — он повернулся, и голос был тихий, ниже обычного, и в нём стояло то, что я услышала впервые. Не злость. Не раздражение.

Страх.

Денис Речкин, Паром, хозяин посёлка, мужик, который переправляет людей через ледяную реку одной рукой, боялся. За меня.

— Клещ не шутит. Никогда не шутил. И когда он говорит про собаку, он не про собаку. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда не ходи одна. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало так, будто он произносил его первый раз в жизни.

— Ладно. Не буду.

— Спасибо.

— Денис Андреевич.

— Что.

— Ты его боишься?

Он повернулся от окна.

— Я никого не боюсь. Я за тебя боюсь.

— Я не просила.

— Не просила. Но я всё равно.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Виктория Олеговна. Дверь на мансарду запирай. На задвижку.

— Там есть задвижка?

— С сегодняшнего дня есть. Бобёр прибил днём.

— Бобёр знал, что мне понадобится задвижка?

— Бобёр не знал. Я знал.

Я поднялась на мансарду. Легла. Блокнот Марины лежал под подушкой.

Тагул улёгся у двери и не закрывал глаз. Как будто знал, что ночью могут прийти.

Внизу Денис ходил по дому. Просто ходил.

Потом хлопнула дверь. Он вышел. Хруст снега, удаляющиеся шаги.

Я подошла к окну. В темноте двигалась фигура.

Денис шёл к дому Клеща. Один.

Тагул скульнул у двери.

— Тихо, Тагул. Тихо.

Через пятнадцать минут Денис вернулся. Дверь хлопнула, шаги по кухне, скрип стула. И тишина.

Я лежала и думала: что он ему там наговорил? Или не наговорил, а показал?

И ещё думала: рассказать ему про блокнот? Утром. Может быть.

А может быть, и нет.