ГЛАВА 1. ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

— ПЕРЕПРАВА!! ЕСТЬ КТО?!

Голос ушёл над водой и увяз в тумане. Я стояла на левом берегу с рюкзаком, сумкой и «Зенитом» на шее, а передо мной текла чёрная река, по которой ползли куски льда.

На том берегу угадывались строения и деревья. Ни хера не видно.

— ПЕРЕПРАВА!!

Тихо. Потом на том берегу шевельнулась фигура, большая, и замахала рукой.

Я поправила лямку и стала ждать. Паром полз через реку, скрипя тросом. Плот покачивался, и две фигуры на нём обретали очертания.

Один здоровый, в тулупе, крутил лебёдку. Второй поменьше, круглый, приплясывал.

Плот ткнулся в берег. Здоровый закрепил трос, выпрямился.

Лицо обветренное, скуластое, борода рыжеватая. На поясе нож в берестяных ножнах.

— Снежная?

— Виктория Снежная. Журналист. Вы Речкин?

— Я Паром. Так проще.

— Мне не проще. Мне Денис Андреевич.

Он не улыбнулся. Кивнул. Второй, круглый, с торчащими ушами и лысиной из-под шапки, вылупился на меня.

— Из Москвы?! Прям из самой Москвы?!

— Прям из самой.

— А Красную площадь видели?! А Кремль?!

— Видела. Грузите рюкзак.

Круглый схватил мой рюкзак и чуть не упал, потому что не ожидал веса.

— Ого!! Чего напихала-то, кирпичи?!

— Книги. Блокноты. Плёнка для фотоаппарата.

— А шуба есть? Без шубы тут вообще никак!

— Нет шубы.

— А как без шубы?! Я могу дать! У меня мамкина, старая, дырявая, но тёплая! Пахнет, правда, но к запаху привыкнешь!

— Бобёр, — Денис не повернулся, — грузи. Молча.

— Это Бобёр? — я кивнула на круглого.

— Бобёр. Григорий. Помощник.

Зубы у помощника торчали вперёд, и кличка стала понятной.

— Помощник! Правая рука! Ну, иногда левая! Но тоже рука!

— На паром, — Денис ждал. — Шуга идёт, ждать некогда.

Я забралась на плот. Доски мокрые, скользкие, запах реки и дизеля.

— Держись за перила, — Денис взялся за лебёдку. — За трос не хватайся, порежешь руки. Течение сильное, если начнёт бить, стой на месте.

— Бить?

— Льдины. С верховьев. Бьют в борт.

— Обнадёживающе.

— Я не обнадёживаю. Предупреждаю. Разница.

Лебёдка заскрипела, и паром пополз. Река несла ледяную кашу, серую и грязную, и куски шуги стукались о борт с глухим звуком.

Бобёр стоял на носу и щупал трос.

— Паром, трос гудит! Сильнее, чем вчера!

— Знаю. Подтяни правый.

— Подтягиваю!

— И заткнись.

— А чего заткнись?!

— Потому что отвлекаешь. Считай льдины.

— Зачем считать?!

— Чтобы молчал.

Бобёр засопел и начал шевелить губами, загибая пальцы.

Посередине реки ударило. Льдина, здоровая, с обеденный стол, впечаталась в левый борт. Паром дёрнулся.

Рука соскользнула с перил. Между мной и чёрной водой осталось полметра, и я уже чувствовала, как тянет холодом снизу.

Меня поймали за лямку рюкзака. Одной рукой, сзади, рывком. Денис.

Вторая его рука на лебёдке. Он даже не напрягся.

— Стой ровно. Упадёшь, не вытащу. Вода два градуса.

— Я поняла.

— Держись двумя. За перила. Обеими руками. Не отпускай.

Я перехватилась. Под пальцами мокрое дерево, холод до кости. Но стояла ровно.

И на спине, в том месте, где он меня держал, было тепло. Даже сквозь пуховик и рюкзак.

Дурь. Профессиональная дурь. Запомнить и забыть.

— Часто так бьёт?

— Каждый рейс, когда шуга. Это ещё мелкая. Бывает в полпарома.

— И что тогда?

— Крепче держишься. Или мокнешь.

— Утешил.

— Я не утешаю. Утешают в других местах. Тут предупреждают.

Бобёр, вцепившись в трос, уставился на меня.

— А ты нормально так! Вообще не дёрнулась! Крутая!

— Бобёр!

— Молчу! Четырнадцать!

— Что «четырнадцать»?

— Льдин! Насчитал!

— Молодец. Теперь считай молча.

Паром ткнулся в причал. Ноги на твёрдом. Хорошо.

Впереди лежал посёлок. Двадцать четыре дома, я сосчитала, пока мы шли по единственной улице от берега в тайгу.

Бревенчатые, одноэтажные, с дымом из печных труб. Грязь, доски на тропинках, куры.

Репортаж. «Забытая Россия». Вот она.

Трое детей стояли у забора и молча пялились. Мальчик лет десяти, девочка помладше, и мелкий в ватнике до колен.

— Здравствуйте!

Мелкий спрятался за девочку. Мальчик нахмурился. Девочка махнула в ответ и тут же спрятала руку.

— Не привыкли к чужим, — Денис шёл рядом, Тагул бежал впереди. — Тут чужие раз в год. Если бывают.

— Тагул это собака?

— Да. Назвал как реку.

Пёс подбежал и ткнулся мордой мне в ладонь. Рыжий, одноухий, хитрая морда. Я протянула руку, и он лизнул мне пальцы.

— Ухо где потерял?

— С рысью подрался. Два года назад.

— Рысь. У вас тут рыси.

— И рыси, и волки, и медведи.

— Весело.

— Весело тут зимой. Когда волки к домам подходят.

— А магазин?

— Ларёк. Привозят раз в два месяца. Мука, соль, патроны, мыло.

— Патроны?

— А что тебя удивляет?

У четвёртого дома на лавке сидел мужик с удочкой на коленях. Худой, сутулый, с лицом, от которого хотелось отвернуться, потому что столько тоски в одном человеке быть не должно.

— Это кто?

— Коля. Коля-Рыба. Рыбак. Ловит на весь посёлок.

— А чего он такой...

— Жена умерла. Три года назад. До больницы не довезли.

Я промолчала. Потом:

— Далеко до больницы?

— Двести километров. До Усть-Илимска.

— Охуеть.

— Ну, примерно.

— А кто лечит?

— Мать. Одна на восемьдесят семь человек. Зашить, наложить, роды принять. Остальное — за двести километров.

Бобёр тащил рюкзак и комментировал каждый дом.

— Вот тут Петровичи! У них коза Машка! Машка злая, кусается! А вот тут дед Матвей живёт, он глухой на одно ухо, но зато мудрый! А вот тут...

— Бобёр, ей не надо экскурсию.

— А зачем она тогда приехала?! Журналистка же! Ей надо всё знать!

— Ей надо дойти до дома. Без экскурсии.

— А я помогаю!!

— Помогай молча.

— Молча помогать неинтересно!

Перед самым домом Дениса стоял ещё один дом. Мрачный, покосившийся, за высоким глухим забором.

Единственный забор в посёлке. За досками пахло чем-то тяжёлым, едким.

— А тут кто?

— Клещ. Степан. Охотник, — Денис не замедлил шаг.

— Клещ?

— Кличка. Тут у всех клички.

— А почему Клещ?

Бобёр открыл рот, но Денис повернулся к нему, и рот закрылся.

— Не ходи к нему, — Денис тихо, не оборачиваясь ко мне. — Пока.

— Почему?

— Не все тут рады гостям. Некоторые не рады совсем.

— Я журналист. Мне надо разговаривать со всеми.

— Со всеми успеешь. Не в первый день.

Он пошёл дальше. Я за ним.

В голове щёлкнуло: Клещ. Забор. Запах.

Денис не хочет, чтобы я туда ходила. Узнать — почему.

Дом Дениса стоял в конце улицы, ближе к тайге. Два этажа с мансардой. На крыльце кот, серый, толстый, без одного уха.

— У вас все животные одноухие?

— Тайга. Уши не жалеет.

Он толкнул дверь.

— Жить наверху. Мансарда. Раскладушка, стол, лампа. Другого жилья нет.

— А если я хочу отдельно?

— Есть дом на углу. Без печки.

— И?

— В ноябре минус тридцать. Без печки утром тебя найдут. Замёрзшую. Факт, не запугивание.

— Ладно. С печкой.

— Разумно.

Бобёр волок рюкзак по лестнице, стукаясь о перила и чертыхаясь.

— Осторожнее. Там фотоаппарат.

— Дорогой?!

— Бесценный. «Зенит». Плёночный.

— Плёночный?! А зачем?! Сейчас же всё на телефон!

— Плёнку сложнее уничтожить. Флешку стёр, и нету. А плёнку попробуй найди.

Бобёр замер на лестнице.

— А кто будет уничтожать?

— Никто. На всякий случай.

Мансарда: узкая комната, покатый потолок.

Раскладушка с ватным одеялом, запах нафталина. Стол, стул, керосинка. Окно на реку, маленькое, квадратное.

Я бросила рюкзак на пол. Достала блокнот и ручку. Привычка, как чистка зубов: приехала, достала, начала.

Снизу голос Дениса:

— Мать зовёт. Ужин.

— Иду!

— Не торопись. Щи за сорок лет не убежали.

Кухня на первом: печь на четверть стены, жар. Длинный деревянный стол, лавки вместо стульев.

Я стянула пуховик в три секунды. Жарко. Непривычно.

За столом Бобёр уже ел. Ложкой, быстро, с причмокиванием.

Из угла вышла женщина с палкой. Невысокая, крепкая, лицо строгое, в морщинах.

— Мать, — Денис кивнул. — Зинаида Петровна. Фельдшер.

— Виктория. Журна...

— Знаю. Бобёр весь посёлок оббежал, раззвонил. Садись. Ешь.

Передо мной тарелка щей. Чугунная ложка. Хлеб на доске, чёрный, ноздреватый.

— Худая. Из Москвы все худые? Или только журналистки?

— Я не худая. Я в форме.

— В форме она! Тут «в форме» не выживешь. Тут надо с жирком. Ешь. Три раза в день. Иначе к декабрю ветром унесёт.

— Я в идеальной форме для выживания!! — Бобёр поднял ложку, и щи капнули ему на ватник. — Зинаида Петровна! Жирок! Запас! На всю зиму!

— Ты, Бобёр, в идеальной форме для медведя. Он тебя съест и не заметит.

Бобёр открыл рот. Закрыл. Набил хлебом.

Я попробовала. Горячие, наваристые, с мясом.

В Москве я питалась доставкой и забыла, что бывает домашняя еда.

— Хорошие щи, Зинаида Петровна.

— Конечно. Сорок лет варю. Плохие были бы странно.

— Мясо откуда?

— Лось. Денис добыл на прошлой неделе.

— Лосятина?

— А ты думала, свинина? Свиней тут нет. Лось, олень и то, что Коля-Рыба из реки вытащит. Привыкай, девочка.

— Я не девочка. Мне тридцать один.

— Для меня ты девочка. Мне шестьдесят два. Ешь давай.

Денис сидел напротив. Ел молча, не торопясь.

— Денис Андреевич, сколько людей в посёлке?

— Восемьдесят семь.

— Было сколько?

— Сто сорок. Когда я родился.

— Куда делись?

— Уехали. Умерли.

— Почему вы остались?

Он поднял взгляд. Зелёный, с жёлтыми крапинами, спокойный.

— Потому что кто-то должен.

— А конкретнее?

— Переправа. Грузы. Продукты. Лекарства для матери. Кто-то должен их возить. Если я уеду, посёлок кончится. Не через год, через месяц.

Зинаида двинула ему тарелку.

— Хватит пугать девку. Ешь.

— Я не пугаю. Она спрашивает.

— Она журналистка. Она всегда спрашивает. Это не значит, что надо отвечать.

Я усмехнулась. Зинаида заметила и чуть прищурилась.

— Мне нравятся ваши щи, Зинаида Петровна. И ваша прямота.

— Мне твоя прямота тоже нравится. Посмотрим, как ты через неделю заговоришь.

— Мне ещё! — Бобёр протянул тарелку. — Побольше! С мясом! Пожалуйста!

— Мяса ему. Ты наел на три жизни.

— Это не мясо! Это кость! Широкая кость!

— Широкая кость у бычка. А ты бобёр. Бобры тощие. Ты неправильный бобёр.

— Зинаида Петровна!! Я правильный! Я хороший!

— Хороший. Жуй и молчи.

Зинаида забрала тарелку, наложила, вернула.

— А ты, журналистка, надолго?

— На неделю. Может, полторы. Материал собрать, пофотографировать.

Денис и Зинаида переглянулись. На полсекунды, но я заметила.

— Неделю, — Зинаида повернулась к печке. — Ну, неделю.

Тон мне не понравился. Что-то стояло за этим «ну, неделю», и я не понимала, что.

— А может быть больше?

— Может. А может, и меньше. Река решит.

— В смысле «река решит»?

— Река встанет, когда встанет. Льдом. Переправа закроется. До весны. А до города отсюда восемьдесят километров по тайге. Пешком. Зимой.

Я медленно положила ложку на стол.

— Вы хотите сказать, что я могу тут...

— Застрять, — Зинаида налила себе чаю. — Да.

— Не первая, — она добавила это тихо.

— Не первая?!

— Была тут одна. Два года назад. Тоже из города, тоже журналистка. С фотоаппаратом.

— И что с ней?

Зинаида молча дула на чай. Денис встал из-за стола.

— Шуга пошла, — он отнёс тарелку к раковине. — Если река встанет в ближайшие дни, уехать не сможешь.

— Насколько?!

— До марта. Может, до апреля.

— Вы шутите.

— Тут с шутками плохо. Зима длинная.

Бобёр перестал жевать.

— А если она останется, ей же нужна... ну... причёска! У неё же есть причёска! Красивая! Мне бы такую!

— Бобёр! — Зинаида двинула его полотенцем. — Помолчи.

— Я молчу! Я просто говорю!

— Вот не говори.

Бобёр ушёл, пожелав спокойной ночи три раза. Зинаида убрала со стола, кивнула и тоже ушла.

Мы с Денисом за столом. Одни.

— Денис Андреевич. Я хочу договориться. Я здесь работаю. Буду ходить, разговаривать, фотографировать. Мне не нужно ваше разрешение, но я хочу, чтобы вы знали.

— Знаю. Ходи.

— Без условий?

— С одним. Если кто не хочет разговаривать, не давишь. Тут люди не привыкли к чужим.

— Договорились.

— И ещё. Та журналистка, которую мать упомянула.

— Да?

— Марина. Приезжала два года назад.

— Что с ней?

— Уехала. Быстро.

— Почему?

Он помолчал.

— Не понравилось.

— Ей не понравилось? Или ей помогли не понравиться?

Он встал и взял кружку со стола.

— Спокойной ночи, Виктория Олеговна.

— Вы не ответили.

— Генератор отключу в десять. Керосин на мансарде у двери. Не перелей, а то сгорим к ебеням. Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Я сидела одна за длинным столом.

В голове крутилось: «Была тут одна. Тоже журналистка. Уехала быстро.»

И Денис ушёл от вопроса. Просто встал и ушёл.

Фактура, Лёша. Фактура подъехала.

На крыльце я остановилась. Небо чёрное, без единого облака, и звёзд столько, что хотелось материться от красоты. В Москве я забыла, что бывает такое небо.

Тагул лежал у двери и поднял голову. Хвост стукнул по доскам.

— Ну что, Тагул. Застряну тут с вами?

Он зевнул и положил морду на лапы. Одно ухо дёрнулось.

— Обнадёживающе.

Холод стоял плотный, речной, мокрый. Минус пять, может, семь.

К ноябрю будет тридцать. Зинаида права, нужен жирок.

Блядь. Какой жирок. Я приехала на неделю.

Мансарда ночью оказалась другим миром. Я лежала под ватным одеялом и слушала тишину, от которой звенело в ушах.

В Москве такой не бывает. Там всегда что-то: машины, музыка, гул.

Здесь ничего, кроме ветра и реки за окном.

Шуга шуршала за стеклом, тихо, монотонно.

Я зажгла лампу и достала блокнот.

«Посёлок Речной. 87 человек. Одна переправа. Один хозяин.»

Хороший лид. Дописала: «Когда река встанет, выхода нет. До весны.»

И ещё: «Предыдущая журналистка уехала быстро. Выяснить почему.»

Внизу скрипнул пол. Денис не спал.

Ходил по дому, тяжело, размеренно. Потом стихло.

И пришёл другой звук. Тихий, ритмичный, ровный.

Шшшик. Шшшик. Шшшик.

Нож по дереву. Строгает что-то. Без спешки.

Я лежала и слушала, и звук был похож на колыбельную, если бы колыбельные пели ножом. Погасила лампу, закрыла блокнот.

Засыпать в чужом доме, в посёлке без связи и без дороги. Мать бы слегла, если бы узнала.

Дима (бывший, фотограф, пошёл к чёрту) крутил бы у виска. А Лёша Воронов уже строчил бы в Телеграм: «Ну и как фактура?»

Фактура, Лёш, охуенная. Если доживу до публикации.

Шшшик. Шшшик.

Заснула.

Проснулась от того, что что-то изменилось. Воздух стал плотнее, глуше, ватнее.

Я подошла к окну. Река была белая.

Лёд. Ровный, серый, матовый. За ночь вчерашняя чёрная вода исчезла, и вместо реки лежала тихая плоскость, от берега до берега.

На берегу стоял Денис. Рядом Тагул скулил, тихо и жалобно.

Я натянула ботинки и выбежала.

— Что... это за ночь?!

Денис не обернулся.

— Всё. Переправы нет. Река встала.

— Когда откроется?

— Март. Может, апрель.

В горле пересохло.

— Пять месяцев?!

— Четыре. Если повезёт. Пять, если нет.

Я стояла на крыльце в расстёгнутом пуховике. Единственное, что вертелось в голове: я приехала на неделю.

На НЕДЕЛЮ, блядь. С четырьмя блоками сигарет и зелёным чаем, которого хватит на месяц. А тут, сука, ПЯТЬ.

Денис повернулся. Снизу, с берега. Спокойно, как всегда.

— Добро пожаловать в Речной, Виктория Олеговна. Надолго.