ГЛАВА 2. ХОЗЯИН

— Паром, она опять пошла!

Бобёр влетел ко мне на кухню, когда я допивал чай. Утро, ноябрь, за окном темно и минус пятнадцать.

— Куда?

— К деду Матвею! С блокнотом! И с фотоаппаратом! Фотографирует всё подряд, даже Машку сфотографировала!

— Козу?

— Козу!! Петровичи говорят, Машка после этого доиться перестала!

— Бобёр, коза не перестала доиться из-за фотоаппарата.

— А вдруг?!

Я отставил кружку и натянул тулуп. Тагул поднялся с порога и ткнулся мордой мне в ладонь.

— Следи за ней.

Бобёр выпрямился, как солдат.

— В смысле?!

— Не в прямом. Просто знай, где она. Куда ходит, с кем разговаривает. И мне докладывай.

— А зачем?

— Потому что Клещ тоже за ней следит. И мне нужно знать раньше, чем он.

Бобёр моргнул. Улыбка сползла.

— Клещ?

— Клещ. Я видел, как он вчера стоял у своего забора и смотрел, куда она пошла. Три раза за день.

— Может, просто... ну...

— Бобёр. Ты знаешь Клеща. Он ничего не делает «просто».

— Понял. Слежу. Докладываю. Негласно!

— Именно. Негласно. Не ори на весь посёлок.

— Я НЕ ОРУ!!

Он убежал, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

Негласно, блядь. Бобёр и негласно.

Я вышел на крыльцо и закурил. Утро, ледяной воздух, дым из труб. Посёлок просыпался: скрипели двери, лаяли собаки, где-то Петровичи ругались из-за той самой козы.

Виктория была в посёлке неделю. Семь дней. И за эти семь дней она побывала в каждом доме, поговорила с каждым, кто соглашался разговаривать, и сфотографировала всё, что стояло, лежало, висело и двигалось.

Женщина с блокнотом, в ватнике и валенках, с ручкой, которую она грызла, когда думала.

Я докурил и пошёл к деду Матвею.

Дом деда Матвея стоял третьим от берега, с синими наличниками и покосившимся крыльцом. Я подошёл и услышал голоса через дверь. Виктория и дед.

Толкнул дверь. В горнице было тепло, пахло травяным сбором.

Виктория сидела за столом, блокнот открыт, ручка в зубах. Дед напротив, с папиросой.

— Доброе утро.

Виктория подняла голову.

— Денис Андреевич. Я тут разговариваю с Матвеем Кузьмичом. Не помешала?

— Не помешала. Матвей Кузьмич любит поговорить.

— Я не люблю поговорить, — дед стряхнул пепел. — Я люблю, чтобы меня слушали. Разница.

Они, похоже, нашли общий язык.

— Матвей Кузьмич рассказывает мне про наводнение. Две тысячи восемнадцатый год.

— А, — я сел на лавку у двери. — Рассказывает.

— Вода поднялась на два метра, — дед затянулся. — Ночью. Без предупреждения. Река разлилась, и посёлок залило по крыши. Нижний ряд домов ушёл весь.

— И?

— И Денис всех вытащил, — дед кивнул на меня. — Один. Ну, не один, Бобёр помогал. Но организовал он. Ночью, в темноте, по пояс в воде, дом за домом.

— Стариков на руках выносил?

— И стариков, и детей, и козу Петровичей. Машку. Она тогда ещё молодая была, орала как бешеная.

— Коза орала?

— Коза орала. Петрович орал. Все орали. Один Денис молчал и таскал.

Виктория записывала. Быстро, мелким почерком, не поднимая головы.

— И после этого он стал... хозяином?

— Он и до этого был, — дед посмотрел на меня. — Только после наводнения перестали спорить. А до этого спорили. Человек так устроен: пока ему жопу не подпалит, он не верит, что огонь горячий.

— Матвей Кузьмич, — я встал. — Ты ей всё расскажешь, она книгу напишет.

— Пускай напишет. Может, хоть дорогу сделают.

— Не сделают.

— Не сделают, — дед согласился. — Но пускай хоть узнают, что мы тут есть.

Я пошёл к двери. Виктория подняла голову от блокнота.

— Денис Андреевич, а можно я с вами поговорю? Интервью. На диктофон.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет. Разговариваю я с тобой каждый день. Интервью не будет.

— Разговор и интервью, это разные вещи.

— Для тебя разные. Для меня одинаковые.

Она кивнула. Не обиделась, не надулась. Приняла.

Записала что-то в блокнот. Я бы многое отдал, чтобы прочитать.

Дед Матвей вышел за мной на крыльцо. Прикрыл дверь.

— Ты, Денис, зря ей отказываешь.

— Не зря.

— Она не злая. Она честная. А честная баба с блокнотом опаснее злой, но — полезнее.

— Полезнее для кого?

— Для посёлка. Для людей. Для тебя.

— Для меня она бесполезна.

— Это ты так думаешь. Пока.

Дед замолчал, докуривая. Потом тихо, так, чтобы через дверь не слышно:

— Ты, Денис, ей не всё рассказывай. Но и не всё скрывай. Она чует враньё. Как собака. Если поймает на вранье, будет хуже, чем если бы ты честно послал её на хуй.

— Матвей Кузьмич, ты мне советы даёшь?

— Я тебе жизнь рассказываю. Советы я перестал давать лет двадцать назад. Никто не слушает.

Бобёр догнал меня на полпути через посёлок. Красный, задыхающийся, шапка набок.

— Паром! Докладываю! Негласно!

— Тише. Негласно значит тихо.

— Тихо! Она была у деда Матвея, потом у Коли-Рыбы, потом у бабы Зои! У бабы Зои чай пила и валенки примеряла!

— Валенки?

— Зоины! Старые! Баба Зоя ей подарила! Говорит, ноги отморозишь в своих ботинках, на вот, носи!

— Хорошо. А у Клеща была?

— Не-а. К забору подходила, стояла, нюхала. Но не заходила.

— Нюхала?!

— Ну, принюхивалась! Там же воняет, ты знаешь! Шкуры! Химия!

— Ладно. Дальше следи. И, Бобёр.

— Что?

— Ей не говори, что ты за ней ходишь.

— А я не хожу! Я случайно мимо прохожу! Много раз! Подряд!

— Ты ебанутый.

— Не, я просто ответственный!

Он убежал. Я покачал головой и пошёл к дому Клеща. Тагул бежал рядом, обнюхивая каждый сугроб.

Она тут неделю. И за эти дни я перестал понимать, что с ней делать.

Прошлая, Марина, была проще. Клещ надавил, уехала, и всё.

Эта не уедет. Эта жуёт ручку и записывает.

Марина хотела открытку. «Забытая деревня, сильные люди.»

А эта хочет правду. Не «как тут красиво», а «почему нет дороги».

Правда опаснее открытки. Открытку забудут, а с правдой приедет Морозов.

Калитка Клеща скрипнула, и Тагул рыкнул. Он всегда рычал у этого забора. Умная собака.

Люба стояла на крыльце, вешала бельё. Платок, фуфайка, руки красные от холода. Увидела меня и застыла.

— Здравствуй, Люба.

— Здравствуй, Паром.

— Степан дома?

— В сарае.

На шее, под платком, желтел старый синяк. Сполз ниже, пожелтел.

Нового не было. Пока.

Я зашёл в сарай. Клещ сидел на козлах, точил нож. Камень скрежетал по стали, ровно, мерно.

— Журналистка ходит по домам.

— Знаю, — он не поднял голову.

— Была у деда Матвея. Записывает.

— И что записывает?

— Про наводнение. Про посёлок. Про людей.

— Про людей. Про каких людей?

— Про всех. Пока.

Клещ положил нож на колено. Поднял на меня тёмные быстрые глазки.

— Пока. А потом?

— Потом посмотрим. Но есть правило. Ты с ней не разговариваешь. Не приближаешься. Не смотришь.

— Я и не смотрю.

— Ты три раза вчера стоял у забора и провожал её взглядом. Три раза, Клещ. Я считал.

— А что, мне у собственного забора стоять нельзя?

— Можно. Но не когда она проходит. Если она заметит, что ты за ней следишь, она начнёт копать. А когда она начнёт копать, она докопает.

— До чего?

— До тебя.

Камень скрежетал по стали.

— Если она ко мне придёт?

— Если придёт, отправишь ко мне. Вежливо.

— Вежливо, — Клещ дёрнул уголком рта. — Я всегда вежливо.

— Вот и давай. Вежливо.

Я повернулся к двери. Люба развешивала рубашку Клеща, мокрую, тяжёлую.

На запястьях, под рукавами, я заметил полоски. Свежие, красные.

— Люба.

Она дёрнулась. Одёрнула рукава.

— Ты как?

— Нормально.

— Точно?

Из сарая голос Клеща:

— Она нормально. Упала. Лёд на крыльце.

— Ноябрь. Льда на крыльце хватает, — я не отвёл взгляда от Любы. — А на запястьях тоже лёд?

Люба отвернулась. Быстро, резко, как от удара.

Я зашёл обратно в сарай. Клещ точил нож. Спокойно, ровно.

— Степан. Я тебе один раз скажу. Один.

Он поднял голову.

— Если я ещё раз увижу на ней следы, мне похуй, от чего, от льда, от падения, от двери, от чего угодно, мы будем разговаривать по-другому. Не словами. Ты понял?

Нож замер на камне. Секунду. Две.

— Понял, Паром.

— Повтори.

— Понял. Не трогаю. Не смотрю. Если придёт, отправляю к тебе.

— Вежливо.

— Вежливо, Паром. Как родную.

Я вышел. Люба не смотрела на меня. Бельё покачивалось на ветру, замерзая на лету.

Я шёл домой и думал, что ничего не изменится.

Клещ бил Любу, когда я его принял двенадцать лет назад. Бил после первого предупреждения. Бил после того, как я сломал ему нос три года назад.

Он не перестанет. Такие не перестают.

Но выгоню его, и он сдаст посёлок Морозову. Клещ не предатель по природе, а по расчёту: нечего терять — сожжёт всё вокруг.

Двенадцать лет я держу его на привязи. Прикрываю, он кормит посёлок мясом.

Уберу привязь, и сорвётся. Вопрос в какую сторону.

Вечером сверху доносился глухой частый стук. Ноутбук. Виктория писала.

Быстро, залпом, пока горячее. Журналисты так работают.

Я поднялся по лестнице. Постучал.

— Да!

Вошёл. Она за столом, экран светился в темноте.

Лампу не зажигала, экономила керосин. Молодец.

— Генератор на четыре часа. Два из них свет для посёлка. Твой ноутбук жрёт полтора часа зарядки. Это полтора часа, когда Коля-Рыба сидит без лампы, а дед Матвей не видит, куда ставить чайник.

— Мне нужен ноутбук для работы.

— Тебе нужно подстроиться. Электричество не из розетки. Из дизеля. Дизель из топлива. Топливо привезут весной. Если привезут.

— Ладно. Час в день.

— Полчаса. И то много.

Она закрыла ноутбук. Медленно, без злости.

Достала блокнот, засунула ручку в рот. Грызла, думала.

— А что ты делаешь по вечерам?

— Читаю.

— Что?

Я вышел, вернулся с книгой. Протянул.

Она взяла. Прочитала обложку.

— «Архипелаг ГУЛАГ»? Серьёзно?

— Серьёзно.

— А почему это?

— Потому что подходит. Изоляция, лагерь, система. Тут, конечно, не лагерь, но иногда...

— Иногда похоже?

— Иногда.

— А что-нибудь полегче? Детективы?

— Я живу в детективе. Мне хватает.

— Какой же тут детектив?

— Посёлок. Восемьдесят семь человек, половина с секретами. Разве не детектив?

— С секретами?

— Я не это имел в виду.

— Нет, ты именно это имел в виду. У кого секреты?

— У всех. У тебя тоже.

— У меня нет секретов. Я журналист. Мне нельзя.

— У всех есть. Просто журналисты свои не записывают.

Она коротко рассмеялась. Впервые за неделю. Тихо, на выдохе, как кашель, только тёплый.

Я усмехнулся. Чуть. Трещина.

— А ты что читаешь? — я кивнул на её сумку, из которой торчал корешок.

— Лидия Гинзбург. «Записки блокадного человека».

— Тоже нелёгкое.

— Я не читаю лёгкое. Лёгкое для пляжа.

— Тут пляжа нет.

— Заметила.

Я сел на ступеньку лестницы, она за столом. Между нами полкомнаты и низкий потолок.

— Денис Андреевич.

— Что.

— Дед Матвей мне сегодня одну вещь сказал. Странную.

— Какую.

— «Не всё пиши. Тут не всё для газеты.»

— И что тут странного? Правильно сказал.

— Правильно. Но мне интересно, что именно «не для газеты». Потому что если бы тут было только хорошее, никто бы так не предупреждал. Предупреждают, когда есть что скрывать.

Умная баба. Слишком умная.

— Тут нечего скрывать. Тут восемьдесят семь человек, которые живут, как могут. Не всегда по закону. Но по совести.

— По чьей совести?

— По моей.

Она записала что-то в блокнот. Я бы убил за то, чтобы прочитать.

— Спокойной ночи, Виктория Олеговна.

— Подожди.

Я остановился.

— Ты злишься, что я тут?

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру. Я не злюсь. Я думаю.

— О чём?

— О том, что будет, когда ты уедешь. С материалом.

— А что будет?

— Ничего хорошего. Но это мои проблемы, не твои.

— Подожди.

Я остановился на лестнице.

— А ты читаешь вслух?

— В смысле?

— Вслух. Книги. Мне дед Матвей рассказывал, у тебя в посёлке свет четыре часа в день. Вечерами люди что делают?

— Спят. Разговаривают. Я строгаю.

— Строгаешь?

— По дереву. Фигурки. Ерунда.

— Не ерунда. Покажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

Она хмыкнула. Та же интонация, что у меня, когда я отказываю.

— Тогда хотя бы почитай. Вслух. Тут тихо, как в склепе, а я от тишины плохо сплю.

— Я тебе не радио.

— Жаль. Волна была бы хорошая. «Радио Паром. Новости тайги. Шуга, волки, лосятина.»

Я стоял на лестнице. Она за столом, закутанная в одеяло, с ручкой в зубах.

На секунду показалось, что она тут не неделю, а всегда.

Дурь. Профессиональная дурь.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Я спустился, сел за стол, взял нож и чурку.

Лось. Маленький, с ветвистыми рогами. Для Кати Петровичевой, ей шесть.

Строгал и думал. Виктория Олеговна Снежная, тридцать один год, Москва.

Татуировка на запястье, координаты. Кусает ручки. Бегает по утрам в минус двадцать.

И фотографирует на плёнку. Потому что плёнку сложнее уничтожить.

Вот это не давало покоя. Зачем плёнка, когда есть цифра?

Только если ждёшь, что цифру отберут. Значит, она знает, что бывает с журналистами в таких местах.

Она не дура. Она знает, куда приехала. И она не уедет, пока не получит то, за чем приехала.

Шшшик. Шшшик.

Нож по дереву. Лось обретал форму, и рога получались кривые, потому что я думал не о лосе.

В час ночи я услышал Тагула.

Тихое рычание, низкое, утробное. Тагул так рычал на незнакомых. Я отложил нож и взял ружьё со стены.

Крыльцо, темнота, минус двадцать.

Тагул стоял у ступеней, шерсть на загривке дыбом, морда к забору.

Я включил фонарь.

На снегу у забора следы. Чёткие, глубокие, свежие.

К дому и обратно. Кто-то подходил, стоял, слушал.

И ушёл.

Размер сорок второй. Не Бобров сорок седьмой. Не мой сорок четвёртый.

Клещов.

Сорок второй. Клещов.

Следы вели от забора к дому, потом обратно, потом через улицу. К дому Клеща.

Каждую ночь. Каждую ёбаную ночь он приходит и стоит у моего дома.

Что он ищет, я мог только догадываться. Может, момент. Может, просто нервничает.

Но нервный Клещ опаснее спокойного.

Я вернулся в дом. Поставил ружьё у кровати. Тагул лёг у двери и не закрыл глаз до утра.

Я тоже.

Нож лежал на столе. Недостроганный лось стоял рядом, кривоногий, с одним рогом. Утром доделаю. Если усну.