ПРОЛОГ. РЕКА

# «ПЕРЕПРАВА»

Шуга пошла с ночи.

Я стоял на берегу и смотрел, как серая каша ползёт по Тагулу, шурша о камни и цепляясь за коряги. Ледяная крупа, мёрзлая пена, ошмётки с верховьев.

Через неделю река встанет, может, через полторы. Забереги схватятся, лёд пойдёт от берега к берегу, и Тагул затихнет до апреля.

Пёс сидел рядом, прижавшись к моему сапогу. Тоже Тагул, как река. Рыжий, одноухий, с мокрой бородой.

Каждое утро мы приходим сюда, стоим, смотрим на воду. Пять минут, молча, потом обратно. Ритуал.

Паром покачивался у левого причала, привязанный к столбу. Старый плот на бочках-поплавках, шесть на четыре метра, с перилами из жердей.

Трос уходил через реку и провисал над водой. Лебёдку заклинило на прошлой неделе, я починил, но мотор капризничал, и если шуга пойдёт гуще, последний рейс будет тяжёлым.

Сзади затрещали кусты, и я обернулся. Бобёр. Кто ещё в шесть утра ломится через подлесок, как лось в гон.

— Паром! Паром!! Из Усть-Илимска звонили! На спутник!

Он выкатился на берег, красный, потный, в расстёгнутом ватнике, шапка на одном ухе. Уши торчали в разные стороны.

— Баба едет! Журналистка! Из самой Москвы! Про нас писать будет!

Я достал трубку из кармана тулупа и начал набивать самосадом. Торопиться некуда.

— Какая баба, Бобёр.

— Журналистка! С фотиком! Через два дня будет! А мне причёску надо сделать? У меня ж нету причёски...

Он стянул шапку и потрогал лысину. Три волосинки трепыхались на ветру.

— Нас нельзя показывать, Бобёр.

— Почему?!

— Потому что мне нельзя. Клещу нельзя. Коле-Рыбе, который самогон гонит без лицензии, нельзя. Ваньке-охотнику, у которого ни одного разрешения нет и не было, нельзя. Никому нельзя светиться.

Бобёр моргнул. Переваривал.

— А мне?

Я прикурил. Самосад горчил, пока трубка не прогрелась. Берёзовая, самодельная, четвёртая за год.

— Тебе можно. Но ты один в кадре, это, блядь, не репортаж. Это комедия.

Бобёр засопел, надул щёки и уставился на реку. Секунд двадцать молчал, что для него было подвигом, достойным медали.

— Паром, а она хоть красивая?

— Откуда мне знать.

— Ну, из Москвы же! Из Москвы все красивые!

— Из Москвы все с вопросами. А нам тут вопросы на хуй не нужны.

Бобёр догнал меня через полминуты, когда я уже шёл к посёлку. Пыхтел, не отставал.

— Паром, а может, я ей баню растоплю? Когда приедет? С дороги-то первое дело!

— Растопи. Только полотенце чистое найди. Не ту тряпку, которой ты Тагула вытираешь.

— Это было один раз! ОДИН!

— Два. Я считал.

Бобёр засопел и отстал у своего дома, бормоча про полотенца и несправедливость.

Я пошёл дальше. Тагул бежал рядом, обнюхивал каждый столб. Двадцать четыре дома, одна улица от берега в тайгу, дым из труб, грязь под ногами.

У третьего дома на лавке сидел дед Матвей в телогрейке и подшитых валенках, курил папиросу. Семьдесят восемь лет, Афган, глухой на одно ухо, но башка работала лучше, чем у всего посёлка вместе взятого.

— Доброе утро, Матвей Кузьмич.

— Утро, Паром. Шуга пошла.

— Пошла. Неделя, может, полторы.

Дед затянулся, выпустил дым и прищурился.

— Бобёр тут мимо пробежал. Орал про журналистку какую-то. Из Москвы.

— Орал. Это он умеет.

— И что, правда едет?

— Правда.

Дед помолчал. Папироса дотлевала до фильтра.

— Ты, Денис, с ней поаккуратнее. Журналисты — они как вода. Везде просочатся. А у нас тут — щели.

— Знаю, Матвей Кузьмич. Разберусь.

— Разберись. Только — без дури. Не как в прошлый раз.

Он встал с лавки и ушёл в дом, не дожидаясь ответа. А я стоял и думал, что дед знает про «прошлый раз» больше, чем показывает. Все тут знают больше, чем показывают.

Дом Клеща стоял на краю посёлка, за высоким забором. Единственный забор в Речном.

Каждый раз, когда я шёл мимо этих досок, думал одно и то же: от кого загородился. От нас? Или себя спрятал, чтобы не видели.

Я толкнул калитку. Из сарая тянуло мокрой шкурой и дубильным раствором, тяжёлым, едким.

На крыльце стояла Люба, платок до бровей, руки в карманах фуфайки, смотрела в землю. На скуле синяк, свежий, жёлто-лиловый.

— Степан в сарае?

Кивнула. Не подняла глаз.

Я зашёл в сарай. Пахло мокрой кожей, дымом и чем-то кислым, от чего щипало в носу. Шкуры висели на перекладинах, вытянутые, тёмные.

Клещ скоблил шкуру, согнувшись над козлами. Нож ходил мерно, ровно, со скрипом.

— Журналистка едет. Из Москвы. С документами. Будет послезавтра, если шуга не отрежет.

Нож замер. На секунду. Потом заскрёб снова.

— Отправь обратно.

Клещ не обернулся. Голос ровный, как скрип ножа по шкуре.

— Не могу. Она на маршруте, официально. Если развернуть, вернётся с ментами. Оно нам надо?

— А если не развернуть, напишет. И менты приедут сами.

Он положил нож на козлы и повернулся ко мне. Медленно, как всегда.

Бородка козлиная, с сединой. Улыбка тонкая.

— Значит, она тихо посмотрит и тихо уедет. Мы тихо улыбаемся. Обычные люди в обычном посёлке.

— А если она не тихая?

— Все тихие, Клещ. Когда надо.

— Тихо. Как всегда. Ладно, Паром.

Он взял нож обратно и покрутил в пальцах. Привычка.

— Но если она полезет куда не надо...

— Я решу.

— Как решишь? Она не местная. Она не твоя. Она из Москвы, с документами. Ты ей слово скажешь, а она тебе статью напишет.

— Я. Решу.

— Ты решил с прошлой?

Он смотрел на меня, и в тонкой улыбке не было ничего, кроме расчёта.

Прошлая. Марина. Два года назад.

Журналистка из Екатеринбурга, молоденькая, двадцать шесть, с цифровым фотоаппаратом и кучей вопросов. Приехала «писать про забытую Россию», как они все говорят.

Клещ у неё флешку украл, записи уничтожил. Пришёл ночью и объяснил, что бывает с теми, кто лезет не в своё. Она уехала через три дня и ничего не написала.

А я молчал. Позволил.

— Ту я решил. Эту тоже решу.

Клещ усмехнулся. Он мне не верил, и правильно делал, потому что я сам себе не верил.

«Решу» — это не план. Это надежда, что всё рассосётся само.

Я вышел на крыльцо. Люба стояла у перил, там же, где минуту назад. Синяк на скуле, руки в карманах.

— Люба. Если он опять...

— Не надо, Паром.

— Если он опять, ты скажи мне. Слышишь?

— Упала. На крыльце лёд.

— Октябрь. Льда на крыльце нет.

Она подняла глаза. На секунду. Тёмные, сухие, пустые.

Потом опустила и ушла в дом.

Я шёл обратно к реке и думал, что каждый год одно и то же: шуга, запасы, зима, тишина. И ни хера не меняется.

Поменять я не могу. Я не бог и не президент.

Я Паром. Мужик с переправой.

Посёлок живёт, потому что через меня идут грузы: жратва из Усть-Илимска раз в два месяца, лекарства для матери, патроны, одежда. И другие грузы, про которые журналисткам знать не положено: лес без лицензии, пушнина без разрешений, иногда люди, которым лучше исчезнуть.

Без меня тут все сдохнут. Я это знаю. Они это знают.

Менять этот расклад не хочет никто.

А теперь едет баба из Москвы. С блокнотом и фотоаппаратом. Писать правду.

У переправы я остановился. Трос провис между берегами, паром покачивался на волне, борта потемнели от воды.

Я потрогал трос, дёрнул. Держит. Лебёдка щёлкнула, провернулась на пол-оборота.

Ещё один рейс, может, два. Потом всё.

Шуга шла гуще, и река уже не блестела, а тускнела, затягиваясь мутной плёнкой.

На том берегу, на левом, где причал и тропа до Усть-Илимска, никого не было. Тихо.

Через два дня там будет стоять баба из Москвы с рюкзаком и блокнотом, и мне придётся тащить её сюда через шугу, через ледяную кашу. И она будет держаться за трос мокрыми руками и думать, что приехала в ад.

Неделя. Может, меньше.

Река встанет, и баба из Москвы окажется здесь, в моём посёлке, на три месяца, пока лёд не отпустит. Нравится мне, не нравится — река решает, не я.

Тагул подошёл, сунул башку мне под руку. Я потрепал его за единственное ухо.

— Будут гости, Тагул.

Он скульнул.

— Нежеланные.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»