ГЛАВА 3. НЕРВЫ

— Ты нас без хлеба оставила!

Тётка из овощного ряда, широкая, красная, с золотыми зубами и голосом, от которого со стен сыпалась штукатурка. За ней стояли ещё две, помоложе, и все три пялились на меня так, будто я им лично перерезала водопровод.

— Я вас без хлеба не оставляла. Вас без хлеба оставил ваш хозяин, который не чинит холодильники и не обновляет санитарные книжки.

— Какие книжки, доченька?! У меня четверо детей! Муж на стройке! Если я неделю не торгую, мы ноги протянем!!

— Я понимаю вашу ситуацию. Но я не могу допустить, чтобы покупатели отравились мясом, которое лежит при минус двенадцати.

— Да кто травился-то?! Никто не травился! Мы тут тридцать лет, и никто ни разу!

— Потому что до сих пор везло. А везение это не санитарная норма.

Тётка набрала воздух для нового залпа, но из-за мясного ряда появился Дядя Ашот. Молча встал рядом со мной. Тётки замолчали, потому что Ашота на этом рынке уважали все, даже те, кто орал.

— Марина, иди домой, — Ашот не повысил голос. — Девочка правильно сделала. Потом поймёшь.

— Дядя Ашот, ты чью сторону держишь?!

— Сторону мяса. Мясо должно быть свежим. Всё. Иди.

Марина фыркнула, развернулась и ушла, утащив за собой двух подруг. Я осталась с Ашотом. Старик стоял рядом и вытирал руки полотенцем, хотя руки были чистые. Привычка.

— Спасибо.

— Не за что. Они отойдут. Бабы кричат, потом плачут, потом забывают. Мужики хуже. Мужики молчат, а потом бьют.

Третий день закрытия. Я приехала на рынок по графику, проверять устранение нарушений. Одна. Без охраны. С папкой, планшетом и термосом. Как всегда.

Трофимов утром позвонил:

— Олеся, может, не надо сегодня ездить? Пусть уляжется.

— Сергей Палыч, у меня график. Промежуточная проверка на третий день. Это в предписании.

— Олеся, там люди злые. Без денег. Нервные. Ты одна...

— Сергей Палыч, я всегда одна. И люди всегда злые. Это моя работа.

— Может, Смирнова послать? Вдвоём?

— Смирнов на прошлой проверке съел три чебурека за счёт проверяемого и забыл проверить морозильную камеру. Нет, спасибо.

— Олеся, ну не будь ты такой...

— Какой, Сергей Палыч?

— Такой... неуступчивой.

— Неуступчивость не порок, Сергей Палыч. Порок это чебуреки за счёт проверяемого. Еду. Позвоню, если что.

«Если что» означало «если тебя побьют, я позвоню в полицию». Ободряюще.

Я прошла по мясному ряду. Просрочку убрали, витрины пустые, чистые. Прилавки протёрты. Холодильные камеры гудят ровно, и я достала термометр: минус девятнадцать. С запасом. Кто-то не спал ночь, чтобы починить этот компрессор. Наверняка Гаспарян стоял над ремонтником с перстнем на пальце и жвачкой во рту и объяснял, что будет, если температура не дотянет до нормы.

Записала в планшет. Экран треснутый, пальцы скользят мимо букв, но новый планшет Трофимов обещает третий год, а покупать на свои тридцать шесть тысяч... ну, это как покупать яхту на зарплату матроса.

Ашот стоял у своего прилавка, протирал ножи. Чистые, блестящие, как хирургические.

— Дядя Ашот, температура в камере?

— Минус двадцать. Компрессор новый, Арсен вчера поставил. Не починил старый, а поставил новый. Это мальчик понимает: если чинить, опять сломается. Если новый, не сломается.

— У вас единственный прилавок, к которому у меня ни одного замечания.

— Я знаю. Пятьдесят лет, доченька. Пятьдесят. Каждый день, каждый нож, каждый кусок. Привычка.

— Почему остальные так не могут?

— Потому что остальные думают, что правила для дураков. А правила для умных. Дураки без правил живут, потом плачут. Умные по правилам живут, потом спят спокойно.

Я записала его слова в планшет. Не для акта. Для себя.

Молочный ряд. Камера работает, температура в норме. Сертификаты обновлены, номера пробиваются. Кто-то поработал серьёзно.

Я фотографировала, записывала, ставила галочки в протоколе. Рутина. Привычная, монотонная, успокаивающая. Когда я работаю с документами, мир становится понятным: есть норма, есть отклонение, есть предписание, есть устранение. Чёткие линии, ясные границы. Не то что жизнь, где всё мутное и ничего не пробивается по базе.

Из мясного ряда донёсся крик.

Не женский, не торговый. Мужской, злой, с матом. И следом второй голос, ещё злее.

— ТЫ, СУКА, ПРИЛАВОК МОЙ!! ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ТУТ СТОЮ!!

— ТВОЙ БЫЛ, ПОКА РЫНОК РАБОТАЛ!! СЕЙЧАС РЕМОНТ, МЕСТА ПЕРЕСТАВИЛИ, И Я ТЕПЕРЬ ТУТ!! БАРС РАЗРЕШИЛ!!

— БАРС ТЕБЕ ХУЁВО РАЗРЕШИЛ!! Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ПОКАЖУ, ЧТО БАРС РАЗРЕШИЛ!!

Грохот. Что-то тяжёлое упало, железо по бетону. Я побежала к мясному ряду.

Двое мужиков, оба здоровые, оба в фартуках, оба с мясницкими ножами на поясе. Один схватил другого за грудки, второй пытался вырваться. Между ними валялся перевёрнутый прилавок, и по полу катились куски мяса, которые кто-то вытащил из холодильника для перестановки.

Я остановилась в трёх шагах. Лезть между двумя мясниками с ножами на поясе было бы не смело, а глупо. Но и стоять столбом тоже не вариант.

— Прекратите! Немедленно! Здесь проверка!

Они меня не услышали. Или услышали и не обратили внимания, потому что рыжая баба с папкой в их системе координат стояла где-то между комаром и дверной ручкой.

А потом из-за поворота вышел Гаспарян.

Он шёл быстро, короткими шагами, и я заметила, что двигается он не как обычный человек, а как боксёр: вес на передней ноге, плечи развёрнуты, руки вдоль тела, но не расслабленные, а готовые. Как у человека, который привык, что за поворотом может быть кулак.

— ЭЙ!!

Оба замерли. Не потому что испугались крика. Потому что это был не просто крик. Это был голос Барса, и на этом рынке голос Барса означал: следующее, что ты услышишь, будет либо приказ, либо звук собственного падения.

— Руки. Убрали. Оба.

Первый отпустил. Второй отступил. Прилавок лежал между ними, как демаркационная линия.

— Кто начал?

— Он, Барс! Влез на моё место! Я тут двадцать лет!

— Ты мне место переставил без спроса! Я у тебя разрешения не...

— Я СПРАШИВАЮ: КТО НАЧАЛ?!

Оба замолчали.

Гаспарян подошёл к первому. Близко, вплотную, нос к носу. И тихо, так тихо, что я едва расслышала:

— Ваня, ты на моём рынке за нож хватаешься?

— Барс, я не за нож, я за грудки...

— За грудки, за нож, какая разница. Ты знаешь правило. На рынке не дерутся. Ни при покупателях, ни при инспекторах, ни при Господе Боге. Место твоё. Было, есть и будет. Прилавок подними. Мясо убери. И если ещё раз, Ваня, хоть раз...

Он не договорил. Не надо было. Ваня уже поднимал прилавок.

Потом повернулся ко второму. Этот был наглее, моложе, с бычьей шеей и тупым упрямым лбом.

— А ты, Жора, кто тебе разрешил прилавок переставлять?

— Я думал, раз ремонт...

— Ты думал. Ты ДУМАЛ. На этом рынке думаю я. Ты торгуешь. Разница ясна?

— Ясна, Барс.

— Не слышу.

— ЯСНА, БАРС.

— Место у стены. Третий ряд. И если мне ещё раз доложат, что ты тут устраиваешь бардак, ты поедешь торговать на Восточный. К Вахе. Там тебя быстро научат думать. Вали.

Жора ушёл, красный, злой, но молча. Потому что спорить с Барсом на этом рынке не спорил никто.

Я стояла с планшетом и записывала. Не то чтобы я хотела это фиксировать для акта. Нет. Это были личные наблюдения. Профессиональная привычка: фиксировать всё, что вижу, потому что никогда не знаешь, что пригодится.

Гаспарян заметил планшет. Подошёл.

— Это тоже в акт?

— Это для меня. Личные наблюдения.

— Наблюдайте. Но не всё, что видите, стоит записывать. Тут семья. В семье бывает.

— В семье бывает. Но два мясника с ножами на поясе, которые дерутся из-за места, это не семейная ссора, Арсен Рубенович. Это угроза безопасности.

Он посмотрел на меня. Не злобно, не раздражённо. С чем-то, чему я не могла подобрать название. Как будто я была задачкой, которую он не мог решить, и это его бесило и восхищало одновременно.

— Олеся Викторовна, вы когда-нибудь не работаете?

— Нет.

— Вообще никогда?

— По вторникам бегаю. По четвергам плаваю. Это мои выходные от работы.

— Бегаете. Плаваете. А живёте когда?

— Я живу, когда температура в камере минус восемнадцать и все сертификаты пробиваются по базе. Это моё счастье, Арсен Рубенович. Жалкое, но моё.

Он усмехнулся. Быстро, одним краем рта. Золотая коронка блеснула.

— У вас странное счастье.

— У вас тоже. Четыреста двадцать продавцов, которые вас боятся, и вы считаете это семьёй.

— Они меня не боятся. Они меня уважают.

— Уважение и страх, Арсен Рубенович, выглядят одинаково. Со стороны.

Он замолчал. Крутил перстень. Жевал жвачку. Потом развернулся и ушёл в подвал.

Я продолжила проверку. Записала в протокол: камера починена, температура в норме, просрочка убрана, шесть из восьми санитарных книжек обновлены, две в процессе. Прогресс есть. Существенный.

В двенадцать к рынку подъехала машина. Маленькая, белая, с наклейкой «Красотка» на борту. Из машины вышла женщина. Высокая, тёмноволосая, с яркими губами и такими злыми глазами, что я невольно проверила, застёгнут ли пиджак.

Лиана Гаспарян. Я узнала голос раньше, чем лицо.

— Так. Ты. Рыжая. Инспекторша. Где ты тут?!

Я вышла из молочного ряда.

— Здравствуйте, Лиана. Мы по телефону общались.

— Общались, да. А теперь пообщаемся лично.

Она подошла вплотную. Пахла лаком для ногтей и яблочной жвачкой. Парикмахерша, тридцать лет, сестра Барса, и по лицу было видно, что она приехала сюда не стричь.

— Ты закрыла рынок. Мой брат без денег. Наша мать без помощи. Четыреста двадцать человек сидят дома и не знают, чем кормить детей. Ты довольна?

— Лиана, ваш брат нарушил санитарные нормы. Я выполнила свою работу.

— Твоя работа, значит, людей без хлеба оставлять?!

— Моя работа, чтобы хлеб не был с плесенью. И мясо не было с бактериями. И чтобы дети, которых вы упомянули, не попали в реанимацию с листериозом.

Лиана открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.

— С чем?

— Листериоз. Бактериальная инфекция. Развивается в мясе при неправильном хранении. У детей до пяти лет может вызвать менингит. Вы знаете, что такое менингит?

— Знаю.

— Вот. Поэтому рынок закрыт.

Лиана посмотрела на меня. Долго, прямо, без моргания. Как брат. Тот же взгляд, та же порода, только у брата в нём была злость, а у неё сейчас что-то другое.

— Ты это серьёзно? Про менингит?

— Абсолютно серьёзно. Хотите, покажу статистику. У меня в планшете есть.

— Не надо статистику. Я тебе верю.

Пауза. Мы стояли в пустом проходе закрытого рынка, она в своей «Красотке», я в своём казённом костюме, и между нами было примерно всё, что может быть между сестрой бандита и инспекторшей, которая закрыла семейный бизнес.

— Ты одна тут? — Лиана оглядела пустой проход. — Без охраны? На этом рынке?

— Без охраны. С папкой и печатью.

— Или ты смелая, или дура.

— Скорее дура. Но с печатью.

Лиана рассмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову. Смех был красивый, звонкий, и от него в пустом рынке стало как-то менее пусто.

— Нет, ну ты реально ненормальная. Ходишь одна по рынку, где тебя ненавидят четыреста двадцать человек, и шутишь.

— А что мне ещё делать? Плакать?

— Можно. Я бы плакала.

— Я плачу дома. Ночью. Когда мать не слышит.

Я не знаю, зачем это ляпнула. Вырвалось. Лиана замолчала, и лицо у неё изменилось, смягчилось, как тесто, которое мнут руками.

— Слушай... — она достала жвачку и протянула мне. — Хочешь? Яблочная.

— Нет, спасибо. У меня чай в термосе.

— Чай. На рынке. Из термоса. Ты вообще нормально питаешься?

— Нет, если честно. Макароны, салат, иногда суп. Мать готовит лучше, но я не признаю.

— Так. — Лиана убрала жвачку обратно, и в голосе появилось что-то деловое, парикмахерское, от чего мне стало и смешно, и тревожно. — Значит, так. Ты худая, бледная, рыжая и злая. Тебе надо есть мясо. Нормальное, свежее, не из холодильника на минус двенадцать. Шашлык. Долму. Хашламу.

— Лиана, я не могу принимать еду от...

— От кого? От сестры фигуранта? Я не фигурант. Я парикмахер. У меня своя точка, «Красотка», район Фестивальный. Ко мне претензий нет. Я тебя зову не как сестра Арсена, а как... ну, как женщина, которая видит другую женщину, у которой пучок на голове разваливается третий раз за час.

Я машинально поправила пучок. Рыжие пряди лезли на лицо, резинка растянулась, и да, он разваливался. Третий раз. Она считала.

— Откуда ты знаешь, что третий?

— Я парикмахер. Я за волосами наблюдаю профессионально. И скажу тебе: твоим волосам нужна стрижка. Или хотя бы нормальная заколка. Эта резинка тебя не держит.

— У меня нет денег на стрижку.

— А я не беру денег с подруг.

— Мы не подруги.

— Пока нет. Но ты мне нравишься. Ты дура, но честная дура. Это редкость.

Я не знала, что на это ответить. За три года работы в Роспотребнадзоре мне говорили многое: что я сука, что я продажная (ирония), что я стерва, что я «погоди, тебе ещё аукнется». Но что я «честная дура, которая нравится» мне не говорил никто. Тем более сестра человека, чей рынок я закрыла.

— Лиана, мне надо заканчивать проверку.

— Заканчивай. Но вот, — она полезла в сумку, достала визитку. Розовую. С блёстками. «Красотка. Лиана. Стрижка, укладка, маникюр.» — Если надумаешь. Бесплатно. Без обязательств. Без фигурантства.

— Фигурантства не бывает.

— Вот видишь, уже смеёшься. Значит, позвонишь.

Она ушла к своей белой машинке, села, махнула рукой и уехала. Я стояла с розовой визиткой в одной руке и планшетом с треснувшим экраном в другой. И почему-то мне стало чуть легче. Совсем чуть. На полмиллиметра.

Я убрала визитку в карман пиджака. Продолжила проверку. Рыбный ряд, хозяйственный, цветочный. Всё по протоколу, всё в планшет, всё с фотографиями.

В три часа в подвал спустился мужчина, которого я не знала. Высокий, в рубашке и жилете, с аккуратной бородкой. Представительный. Не похожий на рыночного, скорее на банковского. Он прошёл мимо меня, кивнул вежливо и исчез за дверью подвала.

Через десять минут следом спустился ещё один. Этого я точно не знала: русский, в костюме, с портфелем. Деловой. Не рыночный.

Я сфотографировала обоих. Привычка. Фиксировать всё. Кто входит, кто выходит, когда, с чем. Может пригодиться, а может и нет. Но лучше иметь фотографию и не нуждаться в ней, чем нуждаться и не иметь.

Они пробыли в подвале сорок минут. Вышли молча, разошлись в разные стороны. Тот, что в рубашке и жилете, повернул к парковке. Тот, в костюме, сел в чёрный седан и уехал.

Я записала в планшет: «15:00–15:40. Подвал. Двое неизвестных. Фото.»

Не знала, зачем записала. Просто привычка.

К пяти часам я закончила. Солнце уходило, рынок погружался в полумрак, и пустые ряды выглядели жутковато: пустые прилавки, тёмные проходы, гулкое эхо шагов.

Нодик вылез из подвала с тарелкой.

— Девушка! Инспекторша! Стойте!

Я остановилась.

— Я вам долму принёс! Мама сделала! Мамина долма, мамой клянусь, лучшая в Краснодаре! Не от Барса, не от рынка, от МАМЫ! Мама не фигурант! Мама просто мама!

Он стоял передо мной, толстый, с усами, с тарелкой долмы, укутанной в полотенце, и смотрел на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно. Почти.

— Нодик, я не могу...

— Мамой клянусь, мама сама сготовила! Без Барса! Барс вообще не знает! Если узнает, мне конец, ара! Он мне запретил вам шашлык предлагать, но он не запрещал долму! ДОЛМА ЭТО НЕ ШАШЛЫК!! Это другой продукт!!

— Нодик, долма и шашлык, оба из баранины.

— НЕТ!! Шашлык на мангале, а долма в кастрюле! Совершенно разные вещи! Это как... как самолёт и вертолёт! Оба летают, но разные!!

— Нодик...

Я посмотрела на тарелку. Потом на Нодика. Потом опять на тарелку.

— Долма это виноградные листья с мясом?

— ДА!! С бараниной! С рисом! С мятой! С чесноком! Мамин рецепт, сорок лет!

— Нодик, передай маме спасибо. Но я не могу принять еду на проверяемом объекте.

Его лицо... его лицо стало таким, что я на секунду пожалела, что выбрала эту профессию. Как у ребёнка, которому на Новый год подарили коробку, а внутри оказались носки.

— Но... но долма... мамина...

— Нодик, я не ем на проверках. Ничего. Ни от кого. Это правило.

— А ДОМА?! Дома ешь?!

— Дома ем.

— Тогда я тебе домой привезу!! Адрес скажи!! Мамой клянусь, приеду, оставлю у двери и убегу!! Ты даже не увидишь!! Как... как доставка!! Бесконтактная!!

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться, потому что смеяться на проверке непрофессионально, а этот толстый парень с тарелкой долмы был самым смешным и самым трогательным, что я видела за последний год.

— Нодик, нет. Но спасибо. Правда.

— Ладно, — он прижал тарелку к животу и побрёл обратно в подвал, бормоча. — Долма не шашлык... я же объяснял... другой продукт... другая категория...

Я вышла с рынка.

Вечер. Темно. Фонарь у ворот мигал, и в его нервном свете парковка выглядела как декорация к фильму, в котором героине лучше бы не выходить одной.

Я шла к остановке, держа папку под мышкой, планшет в руке, термос в сумке. Каблуки стучали по асфальту, и эхо возвращалось от стен ангара.

У ворот стояли двое.

Не рыночные. Не охрана. Крепкие, молодые, в куртках, без рыночного загара и без фартуков. Стояли, курили и ждали. Меня.

Я это поняла за три шага. По тому, как они повернулись. Синхронно. Как волки, которые увидели одинокую овцу.

— Ты инспекторша?

— Да.

— Фролова?

— Да. С кем имею дело?

Ближний, коренастый, с короткой стрижкой и шрамом на брови, бросил сигарету и придавил ботинком.

— Тебе привет. От Вахи. С Восточного.

— Не знаю никакого Ваху.

— Теперь знаешь. Ваха не любит, когда чужие рынки закрывают. Плохо для бизнеса. Для общего бизнеса.

— Чей бизнес?

— Общий.

Второй, повыше, с бородкой и холодными светлыми... со светлым холодным взглядом, шагнул ближе.

— Вот что, рыжая. Рынок откроешь досрочно. Завтра. Без повторной проверки. Подпишешь бумагу и забудешь.

— Я не открываю рынки досрочно. И бумаги не подписываю по просьбе незнакомых людей на парковке.

— Мы не просим. Мы объясняем.

— Объясните тогда свои имена. Для протокола.

— Какого протокола, рыжая?

— Я инспектор. У меня всегда протокол. Имена, пожалуйста.

Коренастый хмыкнул. Не весело, а так, как хмыкают люди, которые привыкли, что им не перечат.

— Имена тебе не нужны, рыжая. Тебе нужно понять одну простую вещь: Ваха контролирует Восточный рынок. Когда Южный закрыт, покупатели идут к нему. Это хорошо для Вахи. Но если Южный откроется с проблемами, покупатели пойдут обратно. А если не откроется совсем, покупатели останутся у Вахи навсегда. Ваха хочет, чтобы Южный открылся. Но без шума. Без актов. Без тебя.

— Без меня это как?

— Ты сама решишь. Мы не угрожаем. Мы информируем.

— Информируете. На тёмной парковке. Вдвоём. Женщину. Это вы называете «не угрожаем»?

Коренастый сделал шаг назад. Оценивающий, медленный.

— Ты смелая, рыжая. Или тупая. Но это не наша проблема. Передали, ушли. Больше не придём. Если ты умная.

Они развернулись и пошли к машине, чёрной, без номеров, припаркованной за ларьками. Сели. Уехали.

Я стояла на парковке. Одна. С папкой, планшетом и пустым термосом. Фонарь мигал. Руки были в карманах, и я не вынимала их, потому что если выну, станет видно, как они... нет. Не дрожали. Я крепко сжала папку и пошла к остановке.

В маршрутке достала телефон. Подумала. Набрала Трофимова.

— Сергей Палыч, на парковке Южного рынка меня встретили двое. Назвались от некоего Вахи, Восточный рынок. Потребовали открыть Южный досрочно. Без акта. Информирую.

— Олеся, ты... ты в порядке?!

— В порядке. Фиксирую факт. Если считаете нужным, передайте в полицию. Номер машины я не записала, было темно. Приметы запомнила. Могу описать.

— Олеся, я же говорил!! Я же предупреждал!!

— Сергей Палыч, вы предупреждали. Я услышала. И проверку я завтра продолжу. По графику.

— Какой графику?! Тебя чуть не... Олеся, напиши заявление, я передам в полицию, пусть разбираются!

— Напишу. Завтра. На рынке. Заодно и проверку проведу.

— Ты невозможная женщина!

— Спасибо, Сергей Палыч. Это лучший комплимент за неделю.

— Это не комплимент!

— До свидания, Сергей Палыч.

Положила трубку. Прислонилась к стеклу. Маршрутка тряслась, и в стекле отражалось моё лицо: рыжее, бледное, с пучком набок. Лиана права, пучок разваливается. Нужна заколка. Или стрижка. Или другая жизнь.

В кармане пиджака лежала розовая визитка с блёстками. «Красотка. Лиана.»

В сумке лежал пустой термос и папка с семнадцатью нарушениями, из которых осталось четыре.

А в голове лежала фраза коренастого: «Больше не придём. Если ты умная.»

Я не умная. Я инспектор. Это разные вещи.

Телефон пиликнул. Сообщение. Незнакомый номер.

«Олеся Викторовна, это Лиана. Номер взяла у брата, не злись. Приходи в субботу, постригу. И принеси свой термос, я тебе нормальный чай заварю, а не эту зелёную траву.»

И следом второе:

«И долму Нодика всё-таки попробуй. Он полчаса рыдал в подвале, что ты не взяла. Мамой его клянусь.»